Казачонок 1861. Том 8 (СИ)

— Слава Богу, Гриша, — сказала она, обняв меня.
Дед оглядел с головы до ног, прищурился и дернул усом.
— Ну, нагулялся?
— Кажись, да, дедушка. Все, что хотел, сделал.
— Добре.
От конюшни, где квартировал Кузька, на шум уже летел Ванька.
— А гостинцы есть?
— А тебе, Ваня, видать, дед давно к мягкому месту хворостину не прикладывал, — сказал я. — Даже не поздоровался толком, а уже про гостинцы.
  
— Здорово был, Гриша, — выпалил он на одном дыхании. — А теперь можно про гостинцы?
Я только рукой махнул, а дед отвесил ему легкий подзатыльник.
Деду я привез кисет с духмяным табаком и хороший чай. Аленке — темно-синий платок с мелким узором. Машке достались сахарный петушок на палочке и две ленты, красная и желтая. Ваньке я сунул печатный пряник в виде коня и деревянную свистульку.
Тот сперва важно кивнул, по-взрослому поблагодарил, а потом тут же дунул в нее со всей силы так, что у нас у всех зазвенело в ушах.
— Ваня! — рявкнула Татьяна Дмитриевна.
— А что? Добрая свистулька, маменька. Проверить-то надо было, — пожал он плечами.
Своих башибузуков я порадовал свертком медовых пряников и мешочком орехов. Они, конечно, старались держать лица серьезными, но уже через минуту начали делить это богатство, кривляясь как малые дети.
Насте и Татьяне Дмитриевне я привез по отрезу ситца. На пару рубах хватит, а так уж и сами решат, что из него шить.
Я с удовольствием глядел, как мои близкие радуются этим мелочам. Столько от них шло тепла, что я, наверное, и вправду готов был бы каждый день таскать домой гостинцы.
Мы уселись за стол под навесом у стряпки. Аленка с Дашкой быстро выставили узвар, вчерашние круглики, соленые огурцы, сыр, хлеб и чугун саломахи с мясом.
Ванька тут же принялся рассказывать, как Кузька недавно опять выдернул у Гришаты сухарь прямо из руки, пока тот зазевался. Машка, перебивая его, доказывала, что жеребенок больше любит именно ее.
Аленка сидела спокойно. На мой вопросительный взгляд только кивнула: мол, все хорошо, волноваться не о чем.
Когда мы наелись, я спросил:
— Ну что, говорите, баня нынче топлена?
— А то, как же, Игнат Ерофеевич с утра велел истопить, будто чуял, что ты приедешь, — расплылся в улыбке Гришата.
Баню и правда протопили на славу. Вшестером, с моими казачатами, расселись на лавках и полоке. Васятка запарил в чане три веника, и по парной сразу разошелся мой любимы аромат.
Похоже, что таких мест, к которым меня тянуло всей душой, было в жизни немного. И наша баня точно входила в их число.
Ленька плеснул на камни ковш воды. Пар сперва ударил в потолок, а потом тяжело пополз вниз, заполняя все вокруг.
Распаренные как раки, мы сидели на веранде, пили холодный узвар с ледника, а парни, перебивая друг друга, докладывали мне о своих успехах.
— Пока тебя не было, мы полосу проходили, Яков Михалыч засекал. Гришата наш стену два раза подряд взял, — хлопнул друга по спине Семен.
— Один раз, — буркнул Гришата. — На второй я сперва на животе повис.
— Но перевалился же? — тут же влез Данила.
— Перевалился, — нехотя признал тот.
— И Васятка с бревна уже не валится, как раньше, — продолжил Семен.
— Угу, один раз только шмякнулся вчерась, — уточнил Васятка. — И то потому, что Даня передо мной нарочно пыль поднял.
— Не заливай, Вася, — фыркнул Данила. — Ты сам зазевался.
— Яков Михалыч меня ночью в секрет с собой брал, — рассказал Греков. — Пластунов Гаврила Трофимович отправлял, вот он и решил меня в деле проверить. Сказал, что тихо ходить я уже почти научился, что не шумлю в камышах, как корова. Да и след трех, не то абреков, не то контрабандистов, что с туретчины товар таскали, я взял. Правда дальше уже дядька Захар с казаками за ними пошел.
— Молодец, Леня, — кивнул я. — От Березина такая похвала дорогого стоит.
— А я с пяти сотен шагов три раза из пяти в доску попал. Лежа, конечно, — не удержался Данила.
— В самый край, — сразу поправил его Семен.
— Ну дык и доска та не велика, — огрызнулся брат. — Не мимо ведь.
— А еще, Гриша, Яков Михалыч нас учиться гоняет. И вот там наука посложней военной выходит. Отчего-то Карл Робертович со своей благоверной взялись за нас очень сурьезно.
— Ага, я с Димкой Волховым говорил, он нам ровесник, только их отдельно учат, так у них все проще. А нам столько на дом задают, что не продохнуть и не п.… — протянул Даня и тут же схлопотал легкую затрещину от брата. — Ты чего это?
— А нечего, — отрезал старший Дежнев. — За столом сидишь, думай, что гутаришь.
— Дык, а чего они с этой арифметикой и чистописанием пристали? Разве оно и вправду на службе понадобится? — расстроенно пробурчал Даня.
— Понимаешь, на службе мало быть сильным да метко стрелять. Голова тоже работать должна. Арифметика, чистописание, чтение — такая же наука, как стрельба и владение шашкой. Без нее и приказ толком не поймешь, и решение быстро не примешь.
Я обвел парней взглядом.
— Так что не ной, Даня. Учись. И вы все учитесь. Кому сейчас головой работать лень, тот потом за это кровью рассчитываться станет.
— Вот опять ты, Гриша, за старое, — вздохнул Васятка. — Поняли мы уже, поняли. Еще в прошлый раз, когда ты нас за это пропесочил.
— Вот и добре, — улыбнулся я.
Тут дверь предбанника скрипнула, и внутрь заглянул Яков Михалыч.
— О, гляжу, уже о подвигах своих рассказывать поспешили?
— Здорово был, Яков Михалыч, — поздоровался я.
— И тебе поздорову, Григорий, — обнял он меня и тут же начал стаскивать бешмет.
— Банька-то как сегодня?
— Хороша... — уважительно протянул Сема.
Попарились мы на славу. Заодно Яков Михалыч коротко прошелся по каждому, отметил, кто в чем прибавил, а где еще подтянуться надо. По его словам, и в пластунской науке, и в общей физухе парни за это время выросли заметно. Я и сам так думал.
Закончили все чаепитием, к которому и дед с большим удовольствием присоединился.
— Завтра, если день ясный будет, фотографией займусь, — сказал я.
— Кого сымать собрался? — спросил Яков.
— Да всех понемногу. Аленку с Машкой для начала. Сашке потом карточку в Гуниб отправим. Пущай видит, как его любимая поживает. Глянет на снимок и, глядишь, полегче ему служить там будет.
— И нас тоже сымешь? — тут же встрял Васятка.
— Поглядим, — ответил я. — На ваше поведение сначала поглядим.
— Это ты зря, — сказал Данила. — Чего тут глядеть-то? Ведем мы себя хорошо. Разве что Васятка иногда чудит...
— А вот чего... Чуть что — сразу Васятка, да Васятка, — насупился тот.
И все мы дружно расхохотались.
Я глянул на часы и понял, что сегодня еще вполне успеваю заехать к Турову. Возвращаться, правда, придется уже по темноте, но до его выселка всего ничего.
— Куда ты это на ночь глядя намылился? — спросил дедушка.
— Да вот хочу сегодня до Семена Феофановича добраться. Давно не виделись, есть о чем поговорить. Поздно буду, дедушка. А может, и у него заночую. Так что не теряйте.
— Был он у меня два дня назад, когда в лавку заезжал, чай пил. Спрашивал, когда вернешься.
— Ну вот видишь. Значит, и правда у него какое-то дело до меня имеется.
Я быстро оседлал Сапсана и выехал из станицы. До выселка Турова добрался споро. Еще издали заметил свет лампы в маленьких окнах. А как только подъехал к коновязи, Семен Феофанович сам вышел навстречу. Не перестаю удивляться, как он это делает. Будто заранее чует, когда к нему гости собираются.
— Здорово вечеряли, Семен Феофанович.
— Слава Богу, Гриша. Поджидал я тебя, поджидал.
Он шагнул ко мне, и мы крепко обнялись.
— Случилось чего? — спросил я, уловив какое-то напряжение.
  
Он вздохнул, посмотрел мимо меня, на заходящее за холмы солнце, и только потом ответил:
— Да черт его знает, Гриша. Новость есть. Хорошая она или плохая — это уже другой вопрос. Только у нас гость объявился.
— Какой еще гость?