Обратный отсчёт 2 (СИ)

Глаза слепил фантастический поток света и огня — от драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах и мужских мундирах. Алмазы, рубины, сапфиры, изумруды, топазы и, конечно, бриллиантовые всполохи орденов, диадем и гарнитуров баснословной стоимости. И золото, очень много золота — мундирное шитье, сабли генерал-адъютантов, эполеты…
Да, взор туманила эта мишура, эта ослепительная лучистость, но рожи!.. Боже, какие рожи! Налитые от обжорства, красные от жары и с льстивыми взглядами, за которыми скрывалась скука и настоящие сканирующие аппараты — все подмечающие и очень критические.
  
Дам было немного, а тех, кто прибыл, нарядившись, как предписано повесткой, «в русское платье», красавицами не назовешь. Быть может, когда-то и были таковыми, но время брало свое. Жабьи подбородки, жирные руки, тусклые волосы. Еще и потом от них ощутимо попахивало. И тем не менее они не особо таили презрение к цветущей Юрьевской, а на меня поглядывали с еле скрываемой ехидцей.
Их спутники из числа высших сановников, камергеров с золотыми ключами в розетке и камер-юнкеров неопределенного возраста, служащих по дипломатическому ведомству и оттого очень гордых собой, склонялись в поклонах, выставляя на показ лысины в пигментных пятнах. Эти вели себя сдержаннее, хорошо прятали за показным равнодушием свое отношение к происходящему. Им было за что меня ненавидеть в этот знаменательный день. Любого возьми и обнаружишь земельные владения размером не меньше десяти тысяч десятин. Годовщина отмены крепостного права, вы серьезно? Да мы почти всего лишились, оставшись без рабов! Чуть не потеряли свое привилегированное положение! Вот что говорили их глаза, в которых случайно проскальзывали злые огоньки.
Концертный зал, Николаевский с одними военными, зал Петра Великого, где меня приветствовали дипломаты, Гербовый, Фельдмаршальский… Я двигался неторопливо и думал о том, что этот прием — не только празднование юбилея реформы, но и напоминание о её неоднозначных последствиях. О том, что, как всякий крутой общественный перелом, она не могла пройти безболезненно. О том, что 19 февраля 1861 года решило одну проблему, но создало десятки новых. О том, что навязанный государством компромисс не удовлетворил ни помещиков, ни крестьян.
Последних особенно. Я помнил, как в Лисино прорвало людей, когда пошел честный разговор. И не забывал о том, что, если отбросить все частности, именно аграрный вопрос похоронил Империю.
Я оказался в теле Александра II, когда старая Русь активно вымирала, а новая только зарождалась, причем в довольно уродливых формах. Мне безумно хотелось задать иное направление этой новой Руси, но как это сделать, понимал плохо. Исторический опыт подсказывал: проникновение капитализма в деревню не проходит без острейших социальных конфликтов. Как их сгладить — вот вопрос вопросов!
Балконные двери торжественно распахнулись словно сами собой. Мы с Катей шагнули в морозную стынь. Но прежде слуга накинул ей на плечи шубку. Я же с шинелью заморачиваться не стал, вышел как был, в мундире, рискуя подхватить простуду.
Дворцовая площадь была заполнена почти до отказа. Даже решетки вокруг Александрийского столпа не видно, как и часового из дворцовых гренадеров — одна лишь высокая медвежья шапка, расшитая золотым галуном, торчала над простецкими треухами и малахаями. Тысячная толпа повалилась на колени при моем появлении, выражая верноподданнические чувства. Это многолюдье дорогого стоило.
Вон, еще кто-то бежит из опоздавших, поскальзываясь и размахивая руками. Таких немало. Десятки. Не может такого быть, чтобы их полицейские силком согнали.
Что привело сюда этих людей, заставило по своей воле на время оторваться от гуляний на Адмиралтейской площади? Природный монархизм? Праздный интерес, желание поглазеть на своего Государя? Или ожидание чего-то великого — например, публичного обещания конституции, о котором только и разговоров последнее время?
В последнее я совершенно не верил. Большинство на площади составляли вчерашние крепостные, которые после реформы валом валили в крупные города в поисках работы. В столицах — что в Петербурге, что в Первопрестольной — уже складывались региональные группы «отходняков», зарабатывавших трудовую копейку в городе, но связи с деревней не терявших. К примеру, в Москве ярославцы оккупировали рынок труда в ресторанном бизнесе, а в Питере финны подмяли под себя дешевые городские пассажироперевозки. Какое дело им, этим простым трудягам, до конституции? Был бы хлеб дешевле, а исправник или околоточный не таким хапугой — вот и все их желания.
Мелко? Как бы не так! Если ничего не делать с подобными «мелочами», дети и внуки этих мужиков в 17-м году следующего века придут на эту площадь с винтовками в руках и скажут тем, кто сейчас мечтает о конституции: «Кончилось ваше время!»
Под влиянием этих мыслей взял да и внес изменение в свою речь. Ее подготовило министерство Императорского двора совместно с МВД, умудрившись совершенно выхолостить живую мысль. Не дай бог, прозвучит намек, подтверждающий слухи о новом договоре царя с народом. Общие фразы, бла-бла-бла. Великое свершение, покончили с пережитками старины, подарив крестьянам личную свободу, и все в таком духе. В итоге, я не выдержал и понес отсебятину. О том, что пришла пора завершить начатое. О том, что потребую от правительства в кратчайшие сроки отменить временнообязанное положение бывших крепостных и перевести оставшихся на выкуп. Отменить подушную подать, заменив ее правильными налогами. И придумать меры борьбы с крестьянским малоземельем.
Всего несколько абзацев, но даже это вызвало у стоявших рядом со мной легкую оторопь. Но большинство толком ничего не поняло. Огромная толпа, стоявшая на Дворцовой площади и внимавшая выступлению царя с балкона, ни черта не слышала. То же самое и с вельможами, толпившимися в залах. Завтра и те, и другие прочтут в газетах.
Двинулся обратно, оставив за спиной ревущую от восторга площадь.
Процедура с поклонами повторилась.
Мне попался на глаза благообразный старичок Кавелин, президент Вольного экономического общества. Один из немногих творцов реформы, доживший до ее 20-летнего юбилея. Его голос о выкупе государством крестьянских наделов был если не самым первым, то одним из первых. Он не служил и придворным чином не обладал, на торжество был приглашен в качестве общественного деятеля. Заметно полысевший, с купеческой бородой, в мешковатом костюме и очках, он выглядел среди роскошной публики в дворцовом зале как белая ворона.
Я подошел к нему, поздоровался.
— Рад тебя видеть в здравии, Константин Дмитриевич, — старик был тронут таким знаком внимания и сразу прослезился. — Как оно вам, реформаторам, теперь видится через двадцать лет? Сильно мы напутали тогда?
— Помереть не померли, как пророчили некоторые, — тут же оживился Кавелин и перестал шмыгать носом. — Не читайте, государь, газет. В них пишут о деревне те, кто ни бельмеса не смыслит в сельских делах. Их послушать, так все у нас ужасно. Хозяйственная разруха и оскудение. Помещики, лишившись даровых рук, побросали свои поля. А крестьяне, темные и неразвитые, привыкшие работать из-под палки, поголовно тунеядствуют, работают спустя рукава, пьянствовуют.
— А это не так? Кому тогда верить?
Кавелин снял очки, протер слезящиеся старческие глаза и бодрым тоном возвестил:
  
— Ежели все так плохо, то откуда взялось зерно на экспорт?
Я чуть-чуть рассердился:
— Не доедим, но вывезем — слышал такой лозунг?
— Слышал, хоть и в иных выражениях, — вздохнул Кавелин, возвращая очки на нос. — Не хватает мужику поддержки при всяких невзгодах. Раз государство взялось дела в деревне устраивать, стало быть, и помогать должно.
— Как помогать? — спросил в лоб в поисках конкретики.
— О том нужно сведущих людей спрашивать, а не слушать прожектеров из МВД.