Лекарь Империи 16 (СИ)

Семён и Коровин пили чай за круглым столом в центре комнаты. Старый Захар, как всегда, излучал ту спокойную основательность, которая превращала его в эмоциональный якорь коллектива: пока Коровин пьёт чай, значит, мир ещё не рухнул.
Семён сидел напротив, обхватив кружку обеими руками, и слушал что-то, что Коровин ему рассказывал, — видимо, очередную историю из бесконечного запаса баек, которыми старый лекарь развлекал молодёжь в минуты затишья.
  
Идиллия. Если бы не знание того, что завтра к утру прибудет спецгруппа менталистов, — можно было бы подумать, что жизнь прекрасна.
— Шеф! — Семён увидел меня первым, подскочил, чуть не расплескав чай, и вытянулся с тем рвением ординатора, которое я в нём одновременно ценил и пытался обуздать, потому что излишнее рвение в медицине убивает не хуже некомпетентности. — Ингу выписали полчаса назад. Плакала, благодарила, обещала вернуться с концертом. Грач… то есть Шаповалов… переведён на реабилитационный режим, витальные стабильны, аммиак в норме. У нас… — он развёл руками с выражением полководца, обнаружившего, что война закончилась, а он не успел повоевать. — Остался только дядя…
— Мы тут плесенью покроемся, — Тарасов не оторвал глаз от журнала, но голос его заполнил ординаторскую целиком, как заполняет гудок баржи речной причал. — Серьёзно. Лучший Диагностический центр Империи, гордость Владимирской Гильдии, бла-бла-бла, а мы сидим и плесневеем. Дайте хоть клизму кому-нибудь поставить. Или банки. Или горчичники. Что угодно. Я военный хирург, меня от безделья корёжит. Ещё пара дней — и я начну оперировать мебель.
— Глеб, успокойся, — Зиновьева не обернулась от окна, но в её голосе прозвучала та безукоризненная вежливость, за которой скрывалось «заткнитесь, вы мешаете мне думать». — Не всё же экстренных пациентов принимать. Нам, между прочим, надо отчёты написать. По Загорской, по Величко, по Грачу. Документация не делается сама собой.
— Документация, — Тарасов произнёс это слово так, будто оно было синонимом «казнь через повешение». — Зиновьева, если мне суждено умереть от скуки, я хотя бы умру не за бумажками. Я умру достойно. С пистолетом. Или с рыболовной удочкой. Но не с бумажками.
— Никто не умрёт, — сказал я, входя в комнату и усаживаясь на край стола, который, кажется, уже стал моим неофициальным рабочим местом: я пользовался им чаще, чем собственным кабинетом. — По крайней мере, не сегодня.
Все посмотрели на меня. Пять пар глаз — внимательных, настороженных, привыкших к тому, что каждое моё появление в ординаторской сопровождается либо новым пациентом, либо новой проблемой, либо и тем и другим одновременно.
— У меня два дела, — продолжил я. — Первое. Величко.
Семён подобрался. Его расслабленная поза сменилась той собранностью, которую я видел у него в экстренных ситуациях, — спина выпрямилась, плечи развернулись, взгляд обострился. Племянник включился.
— Нужно подготовить его к транспортировке, — сказал я ровно, контролируя каждое слово. — Его заберут менталисты. Спецгруппа из Москвы, прибудут завтра к утру.
Тишина. Плотная, как туман.
Тарасов медленно закрыл журнал. Зиновьева наконец обернулась от окна. Ордынская прекратила рисовать. Коровин поставил кружку на стол с тем аккуратным спокойствием, которое у него означало высшую степень тревоги.
Семён побледнел.
— Как заберут? — переспросил он, и голос его стал тонким, высоким, как натянутая леска, которая вот-вот порвётся. Он медленно поднялся со стула, и в его глазах промелькнуло то самое — то, чего я боялся. Паника. Не за пациента. За дядю. — Чтобы они над ним эксперименты устра…
— Семён, — я перебил его, и мой голос был тем голосом, который я включал в операционных, когда ситуация выходила из-под контроля. Не громкий, не резкий, но такой, от которого люди замолкают и слушают. — Сядь.
Он сел. Не потому что успокоился, а потому что ноги подкосились.
— Не эксперименты, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Обследование. У твоего дяди обнаружены аномалии в ауре, которые выходят за рамки моей компетенции. Мне нужны специалисты по ментальным воздействиям. Люди Серебряного, ты его знаешь, он работал здесь, он не враг. Они осмотрят Леопольда Константиновича и определят, нужна ли дополнительная защита.
— Защита от чего? — Семён не отступал, и я мысленно отметил: молодец. Не сломался, не зарыдал, задаёт вопросы. Врач побеждает племянника. Хорошо. Я его правильно учу.
— От того, что оставило след, — ответил я. Обтекаемо, но достаточно конкретно, чтобы он понял: я не вру. Не договариваю — да. Но не вру. — Подробности скажу, когда будет что сказать. Пока — готовим пациента. Стабилизация витальных, перевод на портативное оборудование, транспортный протокол. Зиновьева, это на тебе.
Зиновьева кивнула. Коротко, по-деловому. Ни одного лишнего вопроса. Она умела читать ситуацию: если начальник говорит «подробности позже» — значит, подробности действительно будут позже, и лезть сейчас с расспросами — только мешать.
— Второе, — я обвёл взглядом ординаторскую. Тарасов смотрел на меня с выражением собаки, которой показали кость, но не дали. Ордынская держала карандаш в пальцах, как скальпель. Коровин поглаживал бороду. — Нужно составить график дежурств на следующую неделю. Центр начнёт принимать плановых пациентов, лицензии оформляются, и…
Договорить я не успел.
Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, что Семён подпрыгнул на стуле, Ордынская выронила блокнот, а Тарасов рефлекторно потянулся к поясу, где у него в прежние, военные времена висела кобура.
На пороге стоял барон фон Штальберг.
В дорогом тёмно-синем пальто нараспашку, под которым виднелся безупречный костюм-тройка цвета мокрого асфальта.
Он сиял. Буквально сиял, как медный таз, начищенный до зеркального блеска. Энергия била из него фонтаном, и казалось, что в ординаторскую вошёл не один человек, а целая делегация.
— О! — воскликнул он, обводя комнату взглядом полководца, осматривающего войска перед парадом. — Все в сборе! Великолепно! Я прямо-таки рассчитывал на это, но боялся поверить удаче!
Команда напряглась. Коллективно, синхронно, как организм, выработавший условный рефлекс. Тарасов убрал ноги со стула и сел прямо. Зиновьева повернулась всем корпусом. Семён вцепился в кружку. Ордынская подобрала блокнот, но рисовать не стала. Коровин перестал поглаживать бороду и положил ладони на стол — жест, который у старого лекаря означал боевую готовность.
Все помнили прошлый «сюрприз» Штальберга. Тот самый, который начался с фразы «где Разумовский?» и закончился экстренным плазмаферезом полумёртвого магистра. Штальберговские сюрпризы имели свойство начинаться как праздник, а заканчиваться как стихийное бедствие.
— У меня для вас отличные новости! — объявил барон, подтвердив худшие опасения присутствующих.
Тарасов тихо выругался себе под нос. Я услышал, но предпочёл не расслышать.
Штальберг прошествовал к середине комнаты. Остановился, обвёл нас взглядом, выдержал паузу — театральную, безупречно рассчитанную по длительности, ровно столько, чтобы натянуть нервы, но не порвать, — и потёр руки.
— У меня для вас есть пациент, — произнёс он, и глаза его горели тем азартом, который в прежнем мире я видел только у венчурных инвесторов, нашедших стартап мечты. — Очень сложный пациент. Очень. И очень важный. Настолько важный, что, когда вы узнаете кто, — вы сядете. Те, кто ещё стоит.
  
Глава 4
 
Тарасов тихо выругался себе под нос. Я услышал, но предпочёл не расслышать.
  
Штальберг прошествовал к середине комнаты.
— Господа, — произнёс он, и голос его наполнился тем особым бархатным резонансом, которым конферансье объявляют главный номер программы. — Сегодня у нас особый день. Я привёз вам не просто пациента. Я привёз вам будущее нашего Центра. Встречайте — Милана Раскатова!
Имя ударило по ординаторской, как камень по стеклу.
Зиновьева, обычно невозмутимая до состояния хирургического инструмента, вдруг округлила глаза и прижала ладонь к груди — жест, который смотрелся у нее крайне непривычно.