Лекарь Империи 16 (СИ)
Пауза. Длинная. Такая длинная, что я успел досчитать до пяти, прежде чем Серебряный заговорил, и каждая секунда этой паузы весила как чугунное ядро.
— Это серьёзно, — произнёс он, и его голос стал другим. Жёстким, стальным, с той режущей интонацией, которую я слышал у него только один раз — когда он рассказывал про Архивариуса в подвале. Голос человека, который перешёл из режима «анализ» в режим «угроза». — Если на нём метка — он маяк.
Он не закончил. Опять. И опять мне не нужно было, чтобы он заканчивал. Итак было понятно, что Величко связан с Архивариусом. Либо он и есть… архивариус.
— Я не могу приехать лично, — продолжил Серебряный. — Я в Москве, в архивах Императорской библиотеки. Здесь закрытый фонд, документы, которые не выносят из здания. Мне нужно ещё минимум двое суток, чтобы закончить. Но я пришлю спецгруппу. Двух оперативников из моего отдела. Они будут в Муроме завтра к утру.
— Спецназ? — переспросил я. — В реанимацию?
— Не спецназ. Наблюдатели. Менталисты второго ранга, достаточно подготовленные, чтобы мониторить астральный фон и зафиксировать любую активность метки. Если она шевельнется, они поднимут тревогу. Но Разумовский, — его голос стал ещё жёстче, если такое вообще было возможно, — подготовь его к транспортировке. Если запах станет активным, нам придётся его изолировать. Жёстко. Перевезти в защищённое помещение, экранированное от ментального воздействия. Мы не можем рисковать…
В его голосе слышалась тревога. Он переживает. И после всего, что произошло, я его понимаю. Он чуть не проиграл…
— И Ордынская, — добавил Серебряный, словно прочитав мои мысли. — Её биокинетический дар — потенциальная цель. Архивариус охотится за редкими способностями. Если он знает о ней, а он наверняка знает, изоляция Величко станет приоритетом номер один.
— Понял, — сказал я. — Буду готов.
— Хорошо, — Серебряный помолчал. В трубке зашуршали страницы — он продолжал работать даже во время разговора. Многозадачность менталиста. — И ещё, Разумовский. Кошку не отпускай. Шипа — единственный живой датчик, который у нас есть. Если она чует запах Архивариуса, она наш радар. Береги её.
— Она не моя, — ответил я. — Она сама по себе.
— Тогда убеди её быть сама по себе рядом с тобой. Ты умеешь быть убедительным. Я видел.
И он отключился.
Серебряный…
Общение с ним всегда оставляло ощущение, что тебя пропустили через центрифугу: выжали всю информацию и вышвырнули обратно, слегка помятого и сильно озадаченного.
Я убрал телефон в карман. Постоял ещё секунду, прижимаясь затылком к холодной стене, и закрыл глаза.
Спецгруппа завтра к утру. Подготовить к транспортировке. Изолировать. Жёстко.
Я оттолкнулся от стены, расправил плечи и двинулся по коридору к переходу между корпусами.
Работа не ждёт. Она никогда не ждёт.
Я шёл по переходу, и мои шаги отдавались эхом в пустом пространстве. В голове — каша. Нет, не каша, каша подразумевает однородность.
Скорее — салат. Дикий, безумный салат из ингредиентов, которые никогда не должны оказываться в одной тарелке. Пропавшие духи-хранители, десятки пустых мест по всему округу. Архивариус, который собирает энергию с методичностью коллекционера и для целей, от которых у Серебряного голос становится стальным. И на другой стороне — Шаповаловы. Хорошо хоть что у них все в порядке.
Подготовить Величко к транспортировке. Не сказать Семёну. Сказать Семёну. Не сказать. Чёрт.
Телефон завибрировал в кармане.
Я достал его, ожидая увидеть скрытый номер и голос Серебряного с очередной порцией тревожных новостей, но на экране высветилось фото Вероники. Мягкий свет, улыбка, черные волосы, чуть прищуренные глаза.
Что-то внутри переключилось. Мгновенно, без промежуточных состояний, как щёлкает реле. Спецгруппы, транспортировки, Архивариус — всё это отодвинулось на периферию, как декорации, которые задвигают за кулисы, и на сцене осталось только лицо на экране.
— Да, родная, — мой голос изменился сам собой, без усилия, без актёрства. Просто так бывает: один человек — и ты другой.
— Илья! — голос Вероники звенел. Не просто звенел — переливался, как хрустальный колокольчик, по которому ударили солнечным лучом. — Звонил риелтор! Документы готовы! Проверка прошла, обременений нет, история чистая, все бумаги в порядке! Через два дня сделка!
Дом. Наш дом.
— Отлично, — я улыбнулся, и улыбка была настоящей, без примеси усталости. — Значит, скоро переедем.
— Ты даже не представляешь! — Вероника говорила быстро, взахлёб, глотая окончания слов и перескакивая с мысли на мысль с той очаровательной бессистемностью, которая у неё включалась в моменты сильного волнения. — Я уже шторы выбираю! Льняные, знаешь, такие, натуральные, с текстурой! И диван! Ты не представляешь, какой он классный, угловой, с подушками, обивка серо-зелёная, я фото скину, он идеально встанет в гостиную, у стены с окнами! И кухню надо будет доделать, там столешница старая, я уже нашла мастера, он говорит, за неделю… И в детс… — она осеклась. Микроскопическая пауза, в которую вместилось всё: надежда, неловкость, суеверный страх сглазить. — … то есть в гостевую. В гостевую комнату тоже нужны шторы. Там окна на восток, утром солнце будет бить прямо в…
— Бери любой, — перебил я мягко. — Любой диван, любые шторы, любую столешницу. Главное, чтобы тебе нравилось.
Я услышал, как она выдохнула. С облегчением и нежностью, с тем тихим женским счастьем, которое не требует громких слов, а живёт в простых вещах: шторах, подушках, комнате с окнами на восток, которую она чуть не назвала детской.
— Ты лучший, — сказала она. — Я тебя люблю. Ты когда сегодня?
— Поздно, — ответил я, и это было правдой, хотя масштаб «позднего» я пока не мог оценить. — У нас тут… рабочие моменты.
— Рабочие моменты, — повторила она с лёгкой иронией, которая давно стала частью нашего кода. «Рабочие моменты» на языке Вероники означали «ты опять влип во что-то, о чём расскажешь мне через неделю, когда я не смогу тебя остановить». — Ладно. Только не забудь поесть. И позвони, когда освободишься. Мне всё равно, во сколько.
— Позвоню, — пообещал я. — Обязательно.
Она отключилась. Экран погас, и лицо Вероники исчезло, сменившись чёрным зеркалом, в котором отразился я сам: небритый, с тёмными кругами под глазами, в халате, посреди пустого застеклённого перехода, на полпути между двумя мирами.
Два мира. В одном — Архивариус, метки, пропавшие духи, спецгруппы менталистов и спящие бомбы в аурах пациентов. В другом — льняные шторы, угловой диван с серо-зелёной обивкой, яблони в саду и комната с окнами на восток, которую Вероника не решается назвать детской, но которая будет детской, потому что мы оба это знаем, хотя ещё не сказали вслух.
И я должен сделать всё, чтобы первый мир не сожрал второй.
Я спрятал телефон в карман и пошёл дальше. Быстрее. Увереннее. Потому что теперь у меня была не абстрактная мотивация «защитить людей», а конкретная: шторы, диван, комната на восток. Мелочи, за которые стоит сражаться. Мелочи, ради которых стоит побеждать.
В ординаторской пахло кофе. Царила атмосфера расслабленного безделья, которая бывает в воинских частях между учениями: все на месте, все в форме, но стрелять не в кого.
Тарасов развалился на стуле у окна, закинув ноги в армейских ботинках на соседний стул, и листал журнал «Охота и рыбалка» с таким сосредоточенным выражением лица, с каким обычно изучают результаты анализов.
Зиновьева сидела у другого окна, подперев щёку кулаком, и смотрела на снегопад с тем отсутствующим видом, который у неё мог означать что угодно — от глубокой задумчивости до составления в уме плана публикации по амилоидозу, которую она наверняка уже начала мысленно оформлять, потому что Зиновьева не теряла времени даже когда, казалось, ничего не делала.
Ордынская сидела в углу, поджав ноги, и рисовала что-то в блокноте. Карандаш двигался быстро, уверенно, штрих за штрихом, и я мельком увидел на странице контур — то ли сосуд, то ли ветвь дерева, то ли нервное сплетение. У Ордынской был странный талант переносить на бумагу то, что она видела своим биокинетическим зрением: анатомические структуры, живые, пульсирующие, прорисованные с точностью, которой позавидовал бы любой атлас.