Лекарь Империи 16 (СИ)

— У меня внутри всё узлом завязывается, — сказала Ордынская, и голос дрогнул. — Там, за городом. Что-то очень плохое. Много боли. Физической, не ментальной. Я чувствую… разрывы. Как будто кого-то…
Она не закончила.
Не смогла. Или не захотела. Потому что-то, что она чувствовала, не укладывалось в слова, а если бы уложилось, слова эти были бы из тех, которые молодая девушка не должна произносить ранним утром в больничной палате.
  
Я смотрел на неё.
И в моей голове, среди хаоса последнего часа, вдруг включилось нечто, что работало всегда — даже когда всё остальное ломалось. Диагностический инстинкт.
Шипа была права. Происходит беда. И чтобы понять, что именно, мне нужно увидеть. А чтобы увидеть мне нужен…
Сонар.
Мой Сонар работал на коротких дистанциях. Метр, два, максимум три — если пациент передо мной, если я касаюсь его, если между нами нет преград. Я мог просканировать тело вдоль и поперёк, увидеть каждую клетку, каждый сосуд, каждый дефект на молекулярном уровне. Но за пределами этого радиуса Сонар слепнул. Стена. Потолок. Мои возможности заканчивались там, где заканчивалась моя рука.
Ордынская.
Биокинетик. Маг плоти. Человек, чьё восприятие живой ткани не ограничено расстоянием в той же степени, что моё. Она чувствовала боль за километры. Не видела — чувствовала, грубо, без деталей и структуры.
А мой Сонар — это картинка. Чёткая, детальная, хирургически точная.
Два инструмента. Каждый ограничен по-своему. Но если совместить антенну биокинетика с разрешением Сонара…
Теория, которую ни один учебник не описывал, потому что никто не пробовал. Или пробовали, но результат был таким, что в учебник не попал.
А у меня не было выбора.
— Лена, — я шагнул к ней. Голос переключился на тот регистр, который Тарасов называл «командирским», а Коровин — «тоном, от которого стены подтягиваются». — Мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас.
Ордынская вскинула голову. Растерянность испарилась за долю секунды, уступив место той сосредоточенности, которую я ценил в ней выше любого другого качества. Когда Елена получала задачу, она переставала быть неуверенной девочкой и становилась инструментом. Тонким, мощным, и жутко точным.
— Дай мне руки.
Она протянула руки без вопросов. Я взял их. Сомкнул свои пальцы вокруг её запястий. Ощутил пульс — частый, около девяноста, на грани тахикардии. Адреналин. Нормально.
— Лена, слушай внимательно. Мне нужно, чтобы ты не закрывалась. Знаю, ты привыкла держать щит. Привыкла фильтровать чужую боль, иначе с ума сойдёшь. Сейчас — опусти фильтр. Весь. До дна. Дай мне свой фон.
Её глаза расширились. Она поняла. Не до конца, и уж точно не в деталях, но главное уловила мгновенно: я собираюсь использовать её как антенну. Направить свой Сонар сквозь её восприятие, как направляют луч через линзу.
— Это может быть больно, — предупредил я. — Для тебя. То, что ты сейчас чувствуешь фоном, станет чётким, ярким, детальным. Вся чужая боль, которую ты ловишь, обрушится на тебя без фильтра. Ненадолго. Секунд пятнадцать, максимум двадцать. Выдержишь?
Ордынская посмотрела мне в глаза.
— Делайте, — сказала она. Ровно, спокойно, таким голосом произносят согласие на операцию, зная, что будет больно, но зная также, что без операции будет хуже.
Я закрыл глаза. Потянулся к Сонару.
Первый слой — тело самой Ордынской. Пульс, давление, биохимия. Привычное, знакомое, прозрачное, как стекло. Я прошёл сквозь него, не задерживаясь, как ныряльщик проходит сквозь поверхность воды.
Второй слой — её дар. Биокинетическое поле, которое распространялось от Ордынской, как тепло от печи. Обычно оно было направленным, сфокусированным, как хирургический инструмент. Сейчас, с опущенным фильтром, оно развернулось во все стороны, раскинулось на километры, как антенна радара, снявшая колпак.
Я вошёл в это поле. Мой Сонар соприкоснулся с её широким, размытым, всеобъемлющим восприятием. И произошло то, чего я ожидал в теории, но не был готов пережить на практике.
Масштаб рухнул.
Стены бокса исчезли. Больница исчезла. Город стал тонкой паутиной тепловых точек на фоне чёрного холода февральского утра. Моё сознание, привыкшее работать в рамках одного тела, одного органа, одного пациента, вдруг выстрелило вперёд, как пуля из ствола, — через метель, через снежную стену, через километры тьмы.
Ордынская вздрогнула. Я почувствовал, как её пальцы судорожно сжались на моих запястьях. Ей было больно. Так, как бывает больно, когда анестезия не сработала, а скальпель уже вошёл. Но она держала. Стояла и не дёргалась.
Сознание летело вперёд, и мир раскрывался перед ним слоями, как тело пациента под лучом Сонара. Земля, деревья, дорога, техника. Но я не видел предметов. Я видел энергию. Живую, мёртвую, искажённую.
На подъезде к Мурому, по федеральной трассе, в том месте, где шоссе делает плавный поворот перед мостом через Оку, пульсировало огромное красное пятно.
Красное. Тот цвет, которым Сонар маркировал травму, разрыв, кровопотерю, умирающую ткань.Цвет множественных повреждений, наложенных друг на друга, перемешанных, как фарш в мясорубке.
Я не мог различить лиц. Не мог посчитать людей. Расстояние и чужой дар, через который я смотрел, давали мне не картинку, а скорее эхо. Красный сгусток боли и магических разрывов, пульсирующий на дороге посреди метели. Физические травмы. Магические повреждения.
Спецгруппа Серебряного.
Те самые четыре человека, которых ждала Кобрук. Люди, которые ехали забирать Величко и не ожидали засады.
Что с ними произошло?
Я открыл глаза.
Ордынская стояла передо мной, белая как мел. По её вискам катился пот, руки дрожали в моих руках. Но она стояла.
— Лена, — я разжал пальцы, отпустил её запястья. — Всё. Закрывайся. Ставь щит обратно.
Она кивнула, зажмурилась, и я увидел, как дрожь в её плечах стихла — фильтр вернулся на место, отсекая чужую боль. Ордынская сделала шаг назад и привалилась к дверному косяку, тяжело дыша.
— Что вы увидели? — спросил Семён.
Шипа сидела на подоконнике и смотрела на меня.
— Семён, — я повернулся к ординатору. — Подними Тарасова. Буди Коровина. Все — сюда.
— Что случилось? — повторил он, уже поднимаясь со стула.
— На трассе засада, — сказал я. — Группа Серебряного не приедет.
После этих слов я вылетел в коридор. Двери бокса хлопнули за спиной. Каблуки застучали по линолеуму, и звук отдавался в пустом коридоре, как барабанная дробь перед казнью.
Кобрук стояла у лифта.
Она явно готовилась спуститься вниз, встречать машину Серебряного, как договаривались.
— Илья, — начала она, увидев меня. — Машина должна быть с минуты на…
— Отмена, — я перебил её. — Анна Витальевна, слушайте внимательно. Величко запереть в боксе. Никого не пускать, ни одну живую душу, кроме моих людей. Семён у двери, сами внутри. Охрану удвоить, если найдёте кого поднять. Машина Серебряного не приедет.
Кобрук уставилась на меня. Складка между бровей прорезалась глубже, скулы заострились. Она не переспросила. Но глаза сделали то, что всегда делали глаза хорошего управленца: просканировали собеседника за полсекунды и извлекли информацию из мимики, позы, темпа речи.
— Откуда ты знаешь? — спросила она.
— Долго объяснять. На трассе засада, группу перехватили. Я еду туда.
— На чём?
— Скорая.
Кобрук молчала ровно две секунды. Я видел, как за эти две секунды в её голове прокручиваются варианты: отказать, приказать остаться, потребовать доказательств.
— Иди, — сказала она. — Я беру на себя ситуацию тут.
Я кивнул и побежал.
Коридор, лестница, этаж вниз, поворот. Ноги работали на автомате, а голова считала: расстояние до красного пятна — примерно пятнадцать километров по объездной, если метель не забила дорогу окончательно. Время — двадцать минут с сиренами. Может, двадцать пять. Если повезёт.
  
Реанимационный чемодан стоял в холле, у стойки дежурной медсестры, где ему и положено стоять — оранжевый, тяжёлый, набитый всем, что может понадобиться, когда жизнь утекает из тела быстрее, чем ты успеваешь её ловить.