Лекарь Империи 16 (СИ)

— Он думает, я сам пациента в машину не загружу? — приподнял бровь я. — Или боится, что я потеряю его по дороге от палаты до крыльца? Дистанция двадцать метров, Анна Витальевна. Справлюсь даже после операции.
Кобрук посмотрела на меня.
— Он параноик, Илья. И когда дело касается менталистики такого уровня, — пожала она плечом. — Я предпочитаю, чтобы параноики были довольны. Если он нервничает, значит, у него есть основания. Какие — не моё дело. Моё дело обеспечить ему то, что он просит, и не задавать лишних вопросов.
  
Она допила кофе одним длинным глотком, смяла стаканчик и бросила в урну. Попала с двух метров, не глядя.
— Группа прошла границу района, — сказала она, взглянув на телефон. — Будут минут через тридцать пять, максимум сорок. Ехали бы быстрее, но метель, видимость никакая. Иди к Величко, жди их там. Проверь ещё раз всё, что можно проверить. Я спущусь и встречу машину на въезде.
— Понял.
Я развернулся и пошёл по коридору, но успел сделать только три шага, когда Кобрук окликнула меня.
— Илья.
Обернулся.
— Операция была блестящая, — сказала она. Просто и без пафоса. Констатация факта из уст человека, который за годы в медицине повидал достаточно, чтобы отличать блестящее от посредственного. — Кормилина мы заберем. А ты выспись после этого. Хотя бы четыре часа. Это приказ.
Я кивнул. Мы оба знали, что приказ я не выполню, но ритуал был соблюдён: начальство проявило заботу, подчинённый изобразил согласие. Нормальные рабочие отношения в медицине.
В реанимационном бокс Леопольда Величко было тихо.
Основной свет выключен, горела только ночная подсветка. Мониторы мерцали зелёным и жёлтым, рисуя на экранах привычные кривые: ЭКГ, давление, сатурация, частота дыхания. Шипение аппарата ИВЛ. Тихое тиканье инфузомата.
За огромным окном кружил густой снег.
Семён спал на стуле рядом с кроватью дяди.
Голова откинута назад, рот приоткрыт, перебинтованные руки безвольно лежали на коленях. Я не стал его будить. Пусть спит. Четыре часа сна — минимум, который нужен молодому организму, чтобы не начать делать ошибки. Мне он мог понадобиться бодрым.
Леопольд Величко лежал на койке, неподвижный, серый, опутанный проводами и трубками. Транспортный монитор уже был подключён поверх стационарного. Переносной дозатор с вазопрессорами висел на штативе, готовый к отсоединению от стойки. Всё подготовлено. Тарасов постарался.
Я проверил показания. Давление девяносто восемь на шестьдесят два — приемлемо для его состояния. Пульс семьдесят четыре, ровный. Сатурация девяносто шесть на аппаратном дыхании. Температура тридцать шесть и шесть. Стабильно. Для человека, который двое суток назад чуть не умер от амилоидного криза, эти цифры были маленьким чудом.
Затем я поискал глазами Шипу.
Она должна была быть здесь. Мы с ней договорились: Шипа охраняет бокс от ментального вмешательства, мониторит астральный фон, следит за меткой на ауре Величко.
Обычно она устраивалась в ногах пациента, свернувшись полупрозрачным клубком поверх одеяла, и дремала, не теряя бдительности. Кошачий сон все-таки неглубокий и чуткий, готовый в любой момент взорваться хищной реакцией.
Сейчас в ногах Величко было пусто.
Я обвёл взглядом бокс. Тени от мониторов ложились на стены неровными прямоугольниками. Стул с Семёном. Штатив с капельницей. Тумбочка. Аппарат ИВЛ. Стойка с оборудованием.
Подоконник.
Шипа была на подоконнике.
Она не спала. Только стояла, и стояла так, что у меня по спине пробежал холодок, который не имел отношения к температуре воздуха.
Застыла. Как ледяная статуя. И смотрела в темноту сквозь метель.
Я подошёл тихо. Не потому что боялся спугнуть. Шипа прекрасно знала, что я вошёл, духи чувствуют присутствие людей задолго до того, как те появляются в дверях. Тихо потому что Семён спал, и мне не хотелось его будить раньше времени.
— Шипа? — позвал я ментально, вложив в мысленный голос столько спокойствия, сколько смог. — Метка проснулась?
— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. Голос тихий, ровный. Без кошачьего сарказма, без привычного «двуногий, ты задаёшь глупые вопросы», без той ленивой интонации, которая появлялась у неё, когда она считала собеседника ниже себя по рангу. А она считала так почти всегда. Но сейчас в её голосе не было ничего. Пустой, механический звук, как автоответчик.
Это пугало больше, чем любой крик.
— Тогда что? — я подошёл ближе к окну, вглядываясь в снегопад. — Люди Серебряного на подходе, Кобрук говорила, минут тридцать. Может, ты чувствуешь их транспортный модуль?
Шипа медленно повернула голову.
Её зелёные глаза, обычно прищуренные с кошачьим высокомерием, сейчас были сужены в тонкие, светящиеся щёлочки. Яркие. Слишком яркие для полумрака бокса, настолько яркие, что на мгновение зелёный свет лёг бликом на стекло.
— Я не знаю, кто там на подходе, двуногий, — произнесла Шипа. — Но я чувствую, как сюда мчится беда.
  
Глава 15
 
Шипа не двигалась.
Её силуэт на подоконнике казался вырезанным из стекла. Лоб прижат к оконному стеклу, уши развёрнуты вперёд, каждый волосок на загривке стоит дыбом. Хвост замер в горизонтальном положении, не покачиваясь. Так не выглядят кошки, которые просто насторожены. Так выглядят часовые за секунду до того, как горизонт взрывается.
Семён за моей спиной зашевелился на стуле, скрипнув ножкой. Я слышал, как он трёт лицо перебинтованными ладонями, пытаясь согнать остатки сна.
— Шипа, — я шагнул ближе к подоконнику. — Мне нужно больше, чем «беда». Что конкретно ты чувствуешь? Направление, расстояние, характер угрозы. Ты хранитель со стажем, а не деревенская бабка с плохим предчувствием. Давай по существу.
Кошка медленно отлепила лоб от стекла. Повернулась. И то, что я увидел в её глазах, заставило меня замолчать.
Страх.
— Двуногий, слушай меня, — голос Шипы был низким. — Что бы ни случилось в ближайший час. Что бы тебе ни говорили. Кто бы ни пришёл. Не выпускай его из палаты.
Она мотнула головой в сторону Величко.
— Никому не отдавай.
— У нас договоренность с Серебряным, — ответил я, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Это его люди. Спецгруппа. Они едут именно за тем, чтобы забрать Величко и спрятать в защищённом помещении, экранированном от ментального воздействия. Серебряный сам составил протокол, сам подобрал людей. Это не импровизация, это план.
Шипа спрыгнула с подоконника и подошла ко мне вплотную, задрала голову, и зелёный свет её глаз упал мне на лицо.
— Договоренности пишут на бумаге, — произнесла она, и шерсть на её загривке выстрелила искрами, как от статического электричества. — А смерть на бумагу не смотрит.
Хвост ударил по воздуху. Раз. Другой.
— Я чувствую скверну, Илья. Она близко. И она не стоит на месте.
Илья. Не «двуногий». Не «целитель». По имени.
Шипа назвала меня по имени за всё время нашего знакомства — ровно ноль раз. Для неё все люди были «двуногими», как для профессора все студенты — «молодой человек».
Это была не грубость, это была дистанция, выработанная столетиями общения с существами, которые живут в разы меньше тебя и которых не стоит подпускать слишком близко, потому что привязываться к тому, кто умрёт через полвека, — значит обрекать себя на бесконечный траур.
И вот она сказала «Илья».
Это было хуже любого предупреждения, потому что было диагнозом. Из тех, после которых врач откладывает ручку и смотрит пациенту в глаза.
Внутри меня что-то щёлкнуло. Тот переключатель, который срабатывает, когда интуиция обгоняет анализ и тело начинает действовать раньше, чем мозг формулирует команду. Рука нырнула в карман халата, пальцы нашли телефон.
  
Серебряный. Экран телефона осветил полумрак бокса. Я набрал номер. Палец нажал вызов.
Гудок.
Второй гудок.
Третий.
Четвёртый.
Никто не брал трубку. Телефон на том конце звонил в пустоту.