Лекарь Империи 16 (СИ)

Мир сужался. Полоски света через щели в тенте стали тусклее. Звук двигателя отдалился, ушёл куда-то вверх, как уходит музыка из комнаты, когда закрываешь дверь. Вибрация пола ещё чувствовалась, но уже не как тряска, а как мягкое, убаюкивающее покачивание.
Фырк моргнул. Медленно, тяжело. Веки весили тонну каждое.
Последнее, что он увидел перед тем, как темнота окончательно затопила сознание, — это блестящий в полумраке чёрный глаз Ворона.
  
Мысль. Последняя, тонкая, как паутинка, которую ветер вот-вот оборвёт.
«Главное… доехать…»
Тьма.
* * *
Я шёл по коридору интенсивной терапии и чувствовал, как тело напоминает о себе.
Не болью — хуже.
Пустотой.
Адреналин, который держал меня на ногах всю операцию, схлынул, и за ним обнажилось то, что он маскировал: свинцовая усталость в мышцах, песок под веками, тупая пульсация в висках, которая начиналась, когда организм исчерпывал резервы.
Знакомое состояние. Я проходил через него десятки раз и каждый раз оно было одинаково паршивым.
Остановился. Потёр переносицу. Жест бессмысленный, никакого медицинского эффекта, но почему-то помогал. Перезагружал что-то в голове, как перезагружается компьютер, когда нажимаешь кнопку.
Палата интенсивной терапии встретила меня полумраком. Мерное шипение аппарата ИВЛ — вдох, пауза, выдох, вдох, пауза, выдох. Ритмичный писк кардиомонитора. Тихое гудение инфузионных насосов. Звуки, которые для непосвящённого человека звучат тревожно, а для реаниматолога как колыбельная. Всё работает. Пациент дышит. Сердце бьётся. Жизнь продолжается.
Зиновьева сидела за компьютером у поста, методично вбивая данные в электронную карту. Подняла голову, когда я вошёл, коротко кивнула.
Александра умела работать на износ и не показывать этого, и я уважал в ней это качество, потому что сам обладал тем же и знал, чего оно стоит.
— Всё стабильно, — сказала она, опережая вопрос. — Синусовый ритм, шестьдесят восемь. Давление сто двенадцать на семьдесят. Дренажи тихие, за последний час отошло двадцать миллилитров серозного отделяемого, без примеси крови. Газы крови проверяла полчаса назад — кислород, углекислота, pH в норме. Она спит.
— Хорошо.
Я подошёл к кровати.
Милана Раскатова лежала на спине, укрытая до подбородка тонким больничным одеялом.
Бледное лицо, запавшие глаза, тёмные круги, интубационная трубка, фиксированная пластырем у угла рта. Грудная клетка равномерно поднималась и опускалась в такт аппарату.
Из-под одеяла выходили два тонких дренажа — силиконовые трубки, уходящие к банке-сборнику под кроватью.
Я проверил монитор. Ни одного тревожного звоночка. Сердце, которое четыре часа назад останавливалось на операционном столе, когда мы подключали аппарат искусственного кровообращения, сейчас работало так, словно ничего не произошло.
Дренажные трубки из грудной клетки я осмотрел особенно внимательно. Если льётся кровь — значит, где-то внутри точит сосуд, и тогда обратно на стол, повторная торакотомия, поиск источника.
Но отделяемого было минимум, светлое, серозное, без сгустков. Гемостаз проведён безупречно. Кормилин, надо отдать ему должное, работал на аппарате так, что перфузия была образцовой — ни одного скачка давления, ни одной воздушной эмболии, ровно и чисто, как по учебнику. А Тарасов ассистировал так, что я на секунду забыл, что мы в муромском Центре, а не в федеральной клинике.
Взгляд упал на металлический столик у изголовья.
Там стоял прозрачный пластиковый контейнер с формалином. Стандартный, литровый, с герметичной крышкой и наклейкой с фамилией, датой и номером истории болезни. Внутри, в желтоватой жидкости, плавал комок.
Миксома.
Белёсая, полупрозрачная, с неровными краями и гладкой, чуть блестящей поверхностью. Я наклонился и посмотрел на неё сквозь пластик, и контейнер стал для меня чем-то вроде аквариума с мёртвой рыбой.
Вот она. Враг. Опухоль, которая сидела на тонкой ножке в левом предсердии, покачивалась в потоке крови, как медуза в тёплом течении.
Я поймал себя на том, что жду комментария.
В обычные времена, прозвучал бы голос. Фырк сидел бы на крышке контейнера, стучал по пластику когтем и выдавал что-нибудь вроде: «Выглядит как пожёванный мармелад, двуногий. И из-за этого столько шума? Шесть часов операции, два литра донорской крови, три инфаркта у барона и один нервный срыв у Зиновьевой, и всё ради вот этого? Я видел прыщи страшнее».
Или нет. Может, он бы сказал иначе. Может, притих бы, посерьёзнел, посмотрел на спящую Милану и произнёс что-нибудь тихое, настоящее, из-под маски сарказма. Что-то вроде: «Молодец, двуногий. Она будет жить. Из-за тебя будет жить».
Но в голове стояла тишина.
Операция прошла идеально. Пациентка жива. Команда справилась. Миксома удалена. Всё по плану, всё по протоколу, всё на «отлично». Объективно — победа.
А радости не было.
Привыкну ли я? Не знаю. Не уверен. И не хочу привыкать, потому что привыкнуть — значит смириться, а смиряться я не собирался. Фырк жив. Я уверен.
Я выпрямился, бросил последний взгляд на контейнер с формалином и вышел из палаты.
Коридор возле поста медсестры встретил меня ударом неона по глазам. После мягкого полумрака палаты яркий дневной свет ламп резанул по зрачкам так, что я на секунду зажмурился, и в этот момент едва не врезался в Анну Витальевну Кобрук.
Она стояла у стены как человек, который только что преодолел длинную дистанцию и позволил себе секунду отдыха. В правой руке бумажный стаканчик из автомата, от которого поднимался жидкий пар. Местный автомат варил нечто, что называлось кофе лишь по недоразумению, но в пять утра, после ночи на дежурстве, даже эта бурда казалась нектаром.
— Штальберг должно быть уже строчит сообщения журналистам, — сказала Кобрук вместо приветствия, окидывая меня тем оценивающим взглядом, которым хороший главврач умеет определить состояние подчинённого за полсекунды. Видимо, мой вид не впечатлял, потому что между её бровей пролегла складка, которая появлялась только когда Анна Витальевна сдерживала комментарий о чьей-то внешности. — Говорят, ты сотворил чудо.
— Чудо сотворили АИК и команда, — хрипнул я. — Я только руками водил. Кормилин на перфузии отработал безупречно, Тарасов ассистировал так, что я ни разу не пожалел, что взял его. Каждый из них может писать эту операцию в резюме.
Я помолчал, потирая шею. Мышцы задубели от часов стояния в одной позе.
— Кстати, Кормилин впечатлился. Намекнул, что не прочь перейти к нам в штат. Совсем. Из Бакулевского.
Кобрук отняла стаканчик от губ. В её глазах вспыхнул хищный административный блеск.
— Из Бакулевского? — переспросила она. — Перфузиолог с опытом работы на открытом сердце? Илья, ты понимаешь, что это значит для лицензирования?
— Понимаю.
— Я переманю его, — Кобрук кивнула с решимостью полководца, принимающего стратегическое решение. — Даже если мне придётся вытрясти из барона двойной бюджет на оборудование. Двойной, Илья. С Кормилиным и нашей операционной мы можем претендовать на федеральный статус кардиохирургического центра. Это другая лига. Другие квоты. Другие деньги.
Она сделала глоток кофе, поморщилась и посмотрела на меня поверх стаканчика.
— Но это лирика. Что с Величко?
— Готов, — ответил я. — Транспортный монитор подключён, вазопрессоры на переносном дозаторе. Дозы минимальные, давление держится, плазмаферез мы вчера завершили последний сеанс, амилоид в крови снизился до приемлемых значений. Тарасов оформил всю документацию для передачи. Ждём.
Кобрук кивнула и сделала ещё один глоток. На этот раз не поморщилась, видимо, вкусовые рецепторы сдались и перестали сопротивляться.
  
— Серебряный звонил вчера, — сказала она. — Просил приехать и проконтролировать передачу пациента его группе. Говорил вежливо, но таким тоном, от которого отказать невозможно. Пришлось вставать и гнать по метели через весь город.