Лекарь Империи 16 (СИ)

Свои расходники. Привёз собственные магистрали, оксигенаторы, фильтры. Человек, который не доверяет чужому оборудованию, и правильно делает, потому что между «хорошими магистралями» и «моими магистралями» иногда лежит чья-то жизнь.
Я уже спускался по лестнице, когда они вошли в холл.
Штальберг шагал впереди с видом полководца, ведущего подкрепление. На его лице сияло выражение человека, который выполнил невозможное и знает это, и хочет, чтобы все остальные тоже это знали.
  
Гость шёл за ним, прижимая к груди алюминиевый кейс, как мать прижимает ребёнка, и крутил головой, осматривая коридоры с цепким, оценивающим любопытством.
— Илья Григорьевич! — Штальберг раскинул руки, как будто собирался меня обнять, но в последний момент передумал и ограничился широким жестом в сторону гостя — Позвольте представить: Виктор Павлович Кормилин, ведущий перфузиолог Института сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева. Двести тридцать семь операций на искусственном кровообращении за прошлый год. Действительный член Имперского общества кардиохирургии. Автор методики… — Штальберг запнулся, потому что, очевидно, запомнил только число, а методику забыл.
— Методики нормотермической перфузии при длительных вмешательствах, — спокойно договорил за него Кормилин и протянул мне руку. Рукопожатие крепкое, сухое, ладонь жёсткая, как у столяра. — Но это вас волновать не должно. Мы будем работать в гипотермии. Здравствуйте, Илья Григорьевич. Дорога была длинной. Рад вас видеть.
Последние слова были произнесены с мягкой улыбкой и взглядом снизу вверх, потому что Кормилин доставал мне макушкой до подбородка. Я сразу почувствовал, как что-то внутри расслабилось. Чуть, самую малость. Потому что рядом с таким человеком понимаешь: он пришёл работать, а не производить впечатление.
— Взаимно, Виктор Павлович, — ответил я, пожимая его руку. — Аппарат в операционном блоке, второй этаж. Мы распаковали, собрали базовую конфигурацию, прогнали тест с физраствором. Но я буду честен: перфузия — не моя специальность. Скорее всего, половину мы собрали неправильно.
Кормилин водрузил очки на нос и посмотрел на меня поверх оправы. Взгляд из-под стёкол стал другим — острым, сфокусированным, перестав быть взглядом добродушного профессора и став взглядом инженера, которому сообщили, что кто-то трогал его приборы.
— Половину — это вы оптимист, — сказал он без злости. — Покажите мне машину. И чаю, если можно. Я дорогой не ел, но чай выпью.
Я повёл его в операционный блок. Штальберг увязался следом, но у дверей оперблока я остановил его взглядом, и барон, к его чести, понял без слов. Кивнул, поправил манжеты и отступил. Он сделал своё дело. Дальше начиналось наше.
Кормилин вошёл в операционную и замер на пороге. Его глаза за стёклами очков обежали помещение, задержались на хирургическом столе. Потом нашли аппарат. АИК стоял в углу, собранный, подключённый, с контуром, заполненным прозрачной жидкостью.
Наша работа. Наша с Тарасовым, который потратил три часа, матерясь шёпотом на немецкую инструкцию без перевода.
Кормилин подошёл к аппарату. Присел на корточки, заглянул снизу, проверяя крепление шлангов. Встал. Открыл верхнюю панель, изучил роликовый насос. Провёл пальцем по трубке контура, проверяя натяжение. Пощупал соединения. Понюхал — я не шучу, именно понюхал — оксигенатор.
Его лицо менялось по мере осмотра. Из вежливо-нейтрального оно стало сначала заинтересованным, потом озабоченным, потом на секунду почти страдальческим, как у человека, который увидел, что кто-то забил гвоздь в рояль. Но через секунду выражение разгладилось и стало деловитым.
— Машинка хорошая, — произнёс он, поглаживая корпус аппарата кончиками пальцев, как поглаживают кота. — Немецкая. Последнего поколения. Роликовый насос, мембранный оксигенатор, интегрированный теплообменник. Барон не поскупился, надо отдать ему должное. Но настроена криво. Вот здесь, — он ткнул пальцем в соединение, — утечка давления. Вот здесь, — палец переместился, — контур пережат на повороте, будет турбулентность и гемолиз. А вот здесь…
Он отсоединил трубку одним движением, и из неё выскочил пузырёк воздуха. Маленький, прозрачный, размером с горошину. Кормилин посмотрел на него так, как я смотрю на пропущенный диагноз: с тихим, профессиональным ужасом.
— Вот здесь, — закончил он негромко, — пузырёк. Один. Маленький. Безобидный. Двадцать микролитров воздуха. Если бы он дошёл до пациентки, вы бы даже не поняли, почему после операции она не проснулась. Или проснулась бы, но без речи. Или без памяти. Коварная штука, воздух. Мы им дышим и забываем, что в крови он убийца.
Он сказал это без укора. Просто объяснил. Но мне хватило. Я почувствовал, как по спине прошёл холод.
— Не переживайте, — добавил Кормилин, уже роясь в своём алюминиевом кейсе, из которого извлекал свёртки, упаковки, трубки. — Для того меня и привезли. Дайте мне двадцать минут и чашку чая, и эта машина будет петь. А теперь расскажите мне о пациентке. Возраст, вес, рост, группа крови, гематокрит, функция почек. Мне нужно рассчитать объём заполнения контура.
Я продиктовал данные. Кормилин слушал, кивал, и его пальцы, короткие, толстые, с аккуратно подстриженными ногтями, разбирали контур аппарата с такой скоростью и точностью, что я залюбовался.
Он работал как часовщик: каждое движение выверенное, каждое соединение проверенное на ощупь, каждая трубка уложенная именно так, а не иначе. Старые магистрали полетели в мусорный пакет. Их место заняли его собственные, из кейса: девственно чистые, в стерильной упаковке, с маркировкой московского института.
— Оксигенатор меняю, — объявил он, отсоединяя наш и доставая свой, в вакуумной упаковке. — Ваш хороший, но мой лучше. Мембрана тоньше на двадцать процентов, площадь газообмена больше. Привычка. Ставлю только свои. Если аппарат подведёт, я хочу знать, что подвёл мой аппарат, а не чужой.
Через десять минут контур был собран заново. Через пятнадцать — заполнен раствором. Через двадцать Кормилин запустил тестовый цикл, и аппарат загудел, ожив, и прозрачная жидкость побежала по трубкам, и Кормилин стоял перед ним, положив обе руки на корпус, и смотрел, как бежит жидкость, и слушал, как гудит мотор, и лицо его было таким, каким бывает лицо дирижёра, который слышит, что оркестр настроен.
Он обернулся ко мне. Снял очки, повесил на цепочку. Мягкая улыбка вернулась.
— Готово. Контур герметичен, воздуха нет. Поток, температура, оксигенация — всё в номинале. Ваша певица может быть спокойна, хотя она, конечно, об этом не узнает.
— Спасибо, — сказал я, и это было искреннее «спасибо», без протокольной вежливости. Потому что я видел, как этот человек работает, и в этом «как» было всё, что мне нужно было знать.
Кормилин пил чай — Семён принёс ему кружку, и Виктор Павлович обхватил её обеими ладонями, как грелку, и пил мелкими глотками, и между глотками продолжал говорить.
— Я слышал о вас, Илья Григорьевич, — сказал он, глядя на меня поверх кружки. — В Институте вас обсуждают. Молодой лекарь из Мурома, который видит то, чего не видят другие. Который поставил диагноз многим людям. Который лечит методами, от которых академики хватаются за сердце, причём за своё, а не за пациентское. Я, знаете ли, скептик по натуре. Не верю в чудеса. Верю в физику, химию и хорошо настроенный аппарат. Но мне стало любопытно.
Он отхлебнул чай.
— А потом мне позвонил ваш барон, — продолжил Кормилин, — и описал случай. Миксома, которую не видели семь лекарей. И вы будете оперировать.
Он посмотрел на меня. Внимательно, оценивающе, с тем профессиональным прищуром, который бывает у людей, привыкших оценивать не слова, а руки.
  
— Я согласился не из-за денег, — сказал он. — Хотя барон предложил сумму, от которой неприлично отказываться. Я согласился, потому что мне стало интересно. Мне хочется посмотреть на вас в деле.
Пауза. Кормилин допил чай. Поставил кружку на стол, аккуратно, точно в центр блюдца. Я слушал и анализируя варианты — к чему он клонит.