Лекарь Империи 16 (СИ)

Она моргнула. Ещё раз. Сознание возвращалось, и вместе с ним возвращалась память. Я видел, как она вспоминает.
— Я… — она сглотнула, поморщившись от боли в горле. — Я опять упала? Я… сердце?
— Да, — ответил я. — Была остановка сердца. Мы вас реанимировали. Сейчас всё стабильно.
Я сел на край кровати. Это был осознанный выбор. Расстояние между лекарем и пациентом — язык, который большинство пациентов не осознают, но считывают безошибочно.
  
Милана смотрела на меня, и в её глазах, огромных, зелёных, покрасневших от сосудосуживающих капель и медикаментозного сна, было ожидание.
Я знал это ожидание. Ожидание приговора. Но в ее случае, это было ожидание слов «мы ничего не нашли», «попробуйте другого специалиста», «это, вероятно, психосоматика».
Она готовилась к этим словам: каменея лицом, стискивая пальцами простыню, выстраивая внутреннюю стену, о которую слова разобьются.
Я не улыбнулся. Не стал надевать дежурную врачебную маску «всё будет хорошо». Потому что «всё будет хорошо» — это фраза, которую используют те, кто не знает, что сказать, или те, кто знает, но боится. Я не боялся. И я знал.
— Милана, — сказал я, и мой голос прозвучал серьёзно, весомо, но без тяжести. — Мы нашли причину.
Пауза. Короткая. Достаточная для того, чтобы слова дошли.
— Вы не сумасшедшая. Ваши обмороки — не нервы, не психосоматика и не истерия. Они реальны. У них есть физическая, измеримая, видимая на экране причина. И мы её нашли.
Лицо Миланы дрогнуло. Я видел, как трещина прошла по её каменной маске, и за маской…
Надежда, пожалуй.
Я достал планшет. Развернул его экраном к ней. На экране, в замедленной петле, пульсировало её сердце: чёрно-белое кино, снятое чреспищеводным датчиком с расстояния в миллиметры. Камеры, клапаны, поток крови. И тень. Маленькая, полупрозрачная, покачивающаяся на ниточке, как маятник.
— Видите это? — я указал пальцем на тень. — Вот эта штука, которая болтается в камере вашего сердца, — это опухоль. Миксома. Она доброкачественная, но работает как пробка в ванной. Когда вы ложитесь, она всплывает и не мешает. Но стоит вам встать, подпрыгнуть, наклониться, или просто резко выпрямиться, — гравитация тянет её вниз, и она затыкает клапан. Кровь перестаёт поступать в мозг. Вы теряете сознание. Если затыкает надолго — сердце останавливается.
Милана смотрела на экран. Её глаза, минуту назад мутные и сонные, были широко распахнуты, сфокусированы, ясны. Она смотрела на маленькую тень в своём сердце так, как смотрят на врага, которого наконец увидели в лицо после трёх лет анонимной войны.
— Вот почему вы падали на концертах, — продолжил я. — Вот почему семь лекарей ничего не нашли: эта штука по плотности почти неотличима от крови. Она прозрачная для обычного ультразвука. Хамелеон. Мы увидели её только специальным датчиком, введённым через пищевод, вплотную к сердцу, с максимальным разрешением.
Молчание.
Потом Милана заплакала.
Тихо. Без рыданий и всхлипов. Слёзы потекли из глаз. Лицо при этом не сморщилось, а осталось таким же неподвижным, каменным, только мокрым.
Я ждал, потому что эти слёзы нужно было выплакать.
— Боже, — выдохнула она. Голос дрожал, срывался, но слова были внятными. — Значит… я не схожу с ума? Оно настоящее? Вот это… вот эта штука… Она настоящая?
— Настоящая, — подтвердил я. — Полтора-два сантиметра в диаметре. Мягкая, на тонкой ножке. Прикреплена к перегородке внутри сердца. Абсолютно реальная.
— Вы можете это убрать? — спросила она, и в её голосе было столько надежды, что у меня на секунду перехватило горло. Потому что этот вопрос задают все пациенты, которым наконец поставили диагноз после долгой неизвестности.
Все, без исключения. И каждый раз этот вопрос звучит одинаково: как последний шанс.
— Можем, — ответил я. — Но вы должны понимать, что операция серьёзная. Открытая. Разрез грудины, остановка сердца на время вмешательства, подключение к аппарату, который будет работать за ваше сердце и лёгкие, пока мы оперируем. Мы вскроем камеру сердца, удалим опухоль вместе с ножкой и восстановим ткань. Это займет несколько часов. Риски есть. Кровотечение, инфекция, нарушение ритма после вмешательства, реакция на искусственное кровообращение. Я обязан вам это сказать. Каждый из этих рисков мы контролируем, но они существуют.
Милана слушала, внимательно впитывая каждое слово. Лицо мокрое от слёз, глаза красные, губы сжаты в тонкую линию, но взгляд ясный. Она перестала быть испуганной девочкой в тот момент, когда я показал ей экран. Она стала пациенткой, которая знает своего врага и готова с ним драться.
— А если не делать? — спросила она. Не потому что сомневалась — я видел по глазам, что решение уже принято. Спросила, потому что хотела услышать правду до конца. Всю правду, без купюр. Она натерпелась достаточно полуправд, чтобы ценить полную.
— Если не делать, то каждый подъём с кровати — это лотерея, — сказал я прямо. — Миксома растёт. Медленно, но растёт. Чем крупнее она станет, тем плотнее будет закупоривать клапан, тем чаще будут обмороки, тем длиннее остановки. И в один момент реанимация может не помочь. Или от неё оторвётся кусок и улетит в мозг. Массивный инсульт. Паралич, потеря речи. Или хуже.
Милана протянула руку. Слабую, с иглой катетера на тыльной стороне ладони, с синяком от капельницы. И схватила мою руку. Хватка была слабой — после медикаментозной комы мышцы работают как ватные, — но отчаянной.
Пальцы сжались на моём запястье, и я почувствовал, как они дрожат. Мелко, часто. Дрожь не от слабости — от решимости, которая ещё не нашла опоры и ищет её в чужой руке.
— Режьте, — сказала она, и голос её, хриплый, сорванный, был твёрд. — Делайте что хотите. Вскрывайте, останавливайте, подключайте. Мне всё равно. Только вытащите эту дрянь из меня. Я хочу петь, а не падать. Я хочу выходить на сцену и не думать, встану ли я завтра с кровати.
Я накрыл её ладонь своей. Молча, крепко, на несколько секунд.
— Мы вытащим, — сказал я. — Отдыхайте. Вам нужны силы.
Она закрыла глаза. Слёзы продолжали течь по вискам, но дыхание выровнялось, и пальцы на моём запястье постепенно разжались. Пропофол ещё гулял по венам, и усталость, накопленная за все время, наконец получила разрешение выплеснуться.
Она уснула через минуту. Своим сном, не медикаментозным. Впервые за долгое время — сном человека, который знает, что с ним происходит, и знает, что кто-то это исправит.
Я встал с кровати. Вышел в коридор. Семён стоял у стены, вытянувшись, как солдат на посту.
— Она согласилась? — спросил он, хотя, наверняка, слышал через дверь.
— Согласилась, — ответил я. — Готовимся.
  
Глава 11
 
Он приехал в одиннадцать вечера.
Я стоял у окна ординаторской, где провёл последние четыре часа за составлением хирургического протокола, когда во двор больницы вкатился чёрный внедорожник с тонированными стёклами и гербом на дверце, который я уже научился узнавать на расстоянии. Штальберговский.
За внедорожником шёл микроавтобус с красным крестом и надписью «Специализированная медицинская транспортировка» — буквы отливали серебром в свете фонарей.
Оба автомобиля остановились у главного входа, и из внедорожника первым вышел сам барон. Он распахнул заднюю дверь микроавтобуса с жестом швейцара, открывающего вход в пятизвёздочный отель.
Из микроавтобуса появился человек, и я сразу понял: это он.
Невысокий. Плотный, коренастый. Очки в тонкой металлической оправе на цепочке вокруг шеи. Седые волосы, подстриженные коротко. На нём был мятый бежевый плащ поверх хирургического костюма — очевидно, ехал не заезжая домой.
  
Он вышел из микроавтобуса и первым делом он обернулся к водителю и сказал что-то негромкое, указывая на заднюю часть фургона. Водитель кивнул, открыл грузовой отсек, и оттуда появились ящики.
Два алюминиевых кейса, длинных и узких, промаркированных красными наклейками. И ещё один, покороче, потяжелее, который он взял сам, не доверив ни водителю, ни подбежавшему санитару.