Лекарь Империи 16 (СИ)

— Плевать мне на ваши анализы, на ваши кардиограммы, на вашу биохимию! — голос набрал громкость, и в замкнутом пространстве палаты он зазвучал с мощью, от которой завибрировал графин на тумбочке. Голос певицы, привыкшей заполнять стадионы. — Я пою. Я беру верхнюю «си», ту самую, на которой весь зал встаёт, и у меня темнеет в глазах! Не кружится голова, не ноги подкашиваются — темнеет! Как будто кто-то выключает свет! Сердце не бьётся — оно захлёбывается! Оно пропускает удар, два, три, а потом бьёт так, что рёбра трещат! Это не паника! И не кофеин! Я знаю своё тело, доктор, я живу в нём двадцать лет, я пою в нём с семи, и я знаю, когда оно работает правильно, а когда нет! — она остановилась, задыхаясь, и глаза её блестели, но не от слёз — от ярости. Ярости человека, которому в очередной раз не верят. — Я. Не. Сумасшедшая.
  
Семён за моей спиной не двигался, не дышал.
А я стоял и думал.
Не о том, что она сказала. О том, как она это сказала.
Истерички требуют внимания. Они кричат, плачут, заламывают руки, театрально падают на кровать и прижимают ладонь к лбу. Их цель — вызвать сочувствие, заставить суетиться вокруг себя, получить подтверждение собственной исключительности.
Они играют.
Даже когда им кажется, что они не играют, они играют. Потому что истерическое расстройство — это, по сути, перманентный спектакль, в котором больной является одновременно и актёром, и зрителем.
Милана не играла.
Она требовала спасения. Это было в глазах — ужас, который я видел в глазах пациентов, чувствующих приближение смерти. Тело не умеет так врать. Тело знает.
Странно.
Психоз? Соматоформное расстройство? Ипохондрия на фоне истощения? Возможно. Вероятно. Статистически — наиболее вероятно.
Но.
«Когда шнурки завязывала… резко встала… птица забилась…»
«Беру верхнюю „си“… темнеет в глазах… сердце захлёбывается…»
Два триггера. Наклон вперёд — и резкое выпрямление. Пение — на высокой ноте. Оба — с физическим усилием. Оба — с изменением внутригрудного давления.
Или я действительно что-то упускаю?
Но что может спрятаться от Сонара? Многое, конечно. Однако крупные и наиболее явные поражения он видит. А у нее не было ни одного симптома, указывающего на что-то крупное.
Значит — психосоматика и паника. Значит — седативные и сон.
Значит.
Я сделал шаг к ней. Лобовая атака не сработала и нужен обходной манёвр.
— Хорошо, — сказал я, и голос мой стал мягче. — Я слышу вас, Милана Андреевна. Я не говорю, что вы сумасшедшая. Я говорю, что сегодняшние анализы не показали органической патологии. Но медицина — не фотография. Одного снимка бывает недостаточно. Мы оставим вас до утра. Я дам вам лёгкое успокоительное, вы выспитесь — по-настоящему выспитесь, не четыре часа между перелётами, а нормально, в тишине, в темноте, в горизонтальном положении. А завтра…
Я не закончил фразу, подбирая нужные слова.
— Завтра посмотрим на вас свежими глазами, — сказал я. Обтекаемо. Некорректно. Не по-моему.
Милана стояла напротив, тяжело дыша, и смотрела на меня. Ярость ушла. Не вся, но первый порыв иссяк, и на его месте проступила усталость.
Она села обратно на кровать. Медленно, осторожно, контролируя каждое движение, словно боясь, что тело подведёт.
— Завтра, — повторила она тихо, и в этом слове было столько неверия, что оно повисло в воздухе, как дым. — Все говорят «завтра». Завтра посмотрим. Завтра проверим. Завтра разберёмся. А потом снова «здорова, идите домой, выпейте чаю».
Она подтянула колени к груди и обхватила их руками.
— Я была у семи лекарей, мастер Разумовский. У семи. В Москве, в Петербурге, в Казани. Все говорили одно и то же. Все смотрели анализы, пожимали плечами и выписывали витамины. А я продолжаю падать.
Она спрятала лицо в коленях, и голос её стал глухим, сдавленным.
— Его благородие фон Штальберг, сказал, что вы — лучший. И я увидела свет в конце тоннеля. Надежду, что хоть кто-то поймет, что я действительно чувствую. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь мне поверил.
Семён за моей спиной еле слышно перевёл дыхание.
А у меня внутри — там, где диагност спорил с интуитом, а логика бодалась с чутьём — что-то шевельнулось. Маленькое, незаметное, похожее на камешек, попавший в ботинок: не больно, но игнорировать невозможно.
Семь лекарей. Все сказали — здорова. Все пожали плечами. Все выписали витамины. И я — восьмой — только что сделал ровно то же самое.
Восьмой.
Неприятная цифра.
Милана подняла голову.
— Не надо мне успокоительного, — произнесла она, и её голос стал тихим. — Не надо мне ваших витаминов. Не надо ваших «завтра посмотрим». Я уезжаю.
Она спустила ноги с кровати и уперлась ладонями в матрас, готовясь встать.
— Милана Андреевна, — я шагнул к ней. — Послушайте. Я не отмахиваюсь. Давайте…
— Вы такие же шарлатаны, как и все остальные, — перебила она, и в этих словах не было яда. Был пепел. Сгоревшая надежда. — Та же улыбочка. Те же анализы. Тот же диагноз — «переутомление». Только вывеска другая. Мне барон обещал чудо, а получила я очередное «попейте водички и отдохните». Спасибо. Было познавательно.
Она оттолкнулась от матраса и встала. Рывком. Всем телом.
Полшага.
Она успела сделать полшага.
И мир остановился.
Я видел это. Видел в реальном времени, но мозг воспринимал происходящее покадрово, как замедленную съёмку, потому что так работает адреналин: он не ускоряет тебя, он замедляет всё остальное.
Кадр первый: Милана стоит, опираясь на правую ногу, левая в воздухе, корпус чуть наклонён вперёд, инерция движения несёт её к двери.
Кадр второй: Лицо. Цвет уходит из него мгновенно, за долю секунды, и становится серым. Тем серым, который в медицине называют «цвет земли» и который означает одно: кровь перестала поступать в мозг.
Кадр третий: Глаза. Фиалковые радужки закатываются вверх, под веки, и остаются желтоватые белки, с красной сетью лопнувших капилляров. Рот открывается, но звука нет. Беззвучный крик, как в немом кино. Воздух вошёл в лёгкие, но голосовые связки не сработали, потому что мозг, управляющий ими, уже отключился.
Кадр четвёртый: Падение. Она упала как манекен, у которого перерезали все нити одновременно. Вертикально. Плашмя. Лицом вниз. Тело перестало быть телом и стало предметом.
Я был рядом с ней раньше, чем она коснулась пола. Не помню, как преодолел два метра, — просто в одну секунду стоял у кровати, а в следующую уже был на коленях. Рефлексы — они не думают, они действуют.
Перевернул её на спину. Голова мотнулась безвольно, как у тряпичной куклы. Кожа под моими пальцами была холодной и влажной — мгновенный, ледяной пот, который выступает, когда периферические сосуды схлопываются в попытке сохранить давление для центральных органов.
Пальцы на сонную артерию. Два пальца, указательный и средний, на угол нижней челюсти, чуть ниже уха, в ямку между грудинно-ключично-сосцевидной мышцей и трахеей. Место, где пульс чувствуется даже при низком давлении.
Секунда.
Две.
Три.
Тишина под подушечками моих пальцев. Ни удара, ни толчка, ни вибрации. Сонная артерия — главная магистраль, по которой кровь идёт к мозгу — молчала.
Сердце Миланы Раскатовой не билось.
— Остановка⁈ — голос Семёна. Он уже стоял на коленях по другую сторону от Миланы, руки на её грудине, готовый к компрессиям. Среагировал быстрее, чем я ожидал. Молодец.
— Качай! — рявкнул я. — Тридцать компрессий, глубина пять сантиметров, темп сто двадцать в минуту. Я за дефибриллятором!
Семён вскинул руки, сцепил пальцы и обрушил основание ладони на грудину Миланы. Первая компрессия — грудная клетка просела, я услышал характерный хруст хрящей — нормально, так должно быть, рёбра гнутся, это не перелом, это физика, это правильно. Вторая. Третья. Ритмично, мощно, без пауз. Семён качал прямыми руками, от плеча, не от локтя. Механически, как поршень. Сердце не хочет биться само — значит, мы будем бить за него.