Тайный агент Её Величества. Книги 1-5. Компиляция (СИ)
– О мой бог! Что вы делаете со мной…
– Отто, Отто… – она слегка коснулась рукой его волос, уложенных надо лбом широким ровным валиком. – Упрямый вы мальчишка! Разве ваша жизнь закончилась? Нет, она только начинается здесь, в России…
Так что настроение у математика из Вены, курившего турецкий табак на крыльце вместе с секунд-ротмистром Мещерским, было довольно бодрое. Пусть милая его сердцу Амалия уезжала. Зато он знал, куда, на сколько времени, с какой целью. Он получил возможность приватно переписываться с ней при помощи шифровальной машинки. К тому же Отто не сомневался, что экспедиция хорошо подготовлена.
Тому порукой, думал он, – железный порядок в спецслужбе у русских. Хитрым, хотя и не оригинальным способом, извлекли они его из Вены. Но здесь, в Санкт-Петербурге, ни в чем не обманули. Он получил чин, выше, чем имел у императора Иосифа II, на два ранга, должность начальника подразделения с правом самостоятельных решений, значительную денежную компенсацию. А добрые отношения с госпожой Аржановой, которые теперь складывались на совершенно иной основе, вообще не подпадали ни под какие меркантильные расчеты.
Живая, веселая картина последнего этапа сборов в дальнее путешествие, что разворачивалась сейчас перед глазами Дорфштаттера-Шульца на внутреннем дворе особняка, вполне отвечала внутреннему его душевному состоянию. Надворный советник следил за ней с чувством человека не чужого, а уже причастного к жизни очаровательной курской помещицы и ее слуг. Он с удовольствием вмешивался в их действия, стараясь говорить с ними на русском языке Они же косились на Отто в недоумении, но не протестовали и слушались его.
На дворе стояло два больших деревенских возка и крытая повозка. У крыльца высилась гора из сундуков, корзин, кожаных саквояжей, кулей, подушек, матрасов и перин, свернутых в валики и засунутых в клеенчатые чехлы. Аржановцы суетились вокруг, стараясь распределить вещи по трем транспортным средствам равномерно, с учетом их использования в дороге.
Два больших прямоугольных сундука Досифей сразу поставил на дно возка. Затем Федор-Фатих подал ему одну за другой три поместительных круглых корзины, сплетенных из ивовых прутьев, с крышками на висячих замках. Тут же по бокам они расположили несколько саквояжей, а сверху водрузили три матраса и три подушки, закрыли все это парусиной, перетянули пеньковыми веревками. Сейчас Досифей хотел пристроить объемистый куль овса на специальной откидной полке, находившейся на задней стенке возка. Куль туда никак не помещался. Наконец, тяжелая поклажа свалилась прямо ему на ноги, и он вскрикнул от боли. Молодой математик решил дать совет:
– Делайт так: тромб-тромб! Станет широк, но плоск. Тогда мог привязай…
Муж Глафиры, мастер на все руки – и лакей, и истопник, и сторож, и привратник – озадаченно почесал в затылке. Вроде бы, немец произносил знакомые слова, но что они у него значили, понять, убей Бог, было невозможно. Они с Федором-Фатихом переглянулись и снова взялись за куль.
– Nicht! – рассердился надворный советник. – Umgekehrt… [94]
Он подбежал к аржановцам, заставил их опустить куль на землю, несколько раз ударил по нему ногой, придавая плоскую и вытянутую форму, и после этого приказал: «Давай!» Слуги с его помощью подняли куль и уложили на полку.
– Карашо? – спросил их Дорфштаттер.
– Премного благодарны, ваше благородие, – поклонился Досифей.
– Молодец! – четко, с правильным ударением выговорил по-русски австриец и похлопал его по плечу.
Тем временем Николай и второй кучер Семен выкатили из каретного сарая барский экипаж. Не очень большой, всего двухместный, он имел рессоры, дверцы с квадратными окнами, еще одно продолговатое окно на передней стенке, слегка покатую крышу, обитую толстой кожей, четыре фонаря по углам. Это довольно элегантное изделие английского мастера Тимоти Джонса, работавшего в Петербурге, Анастасия приобрела недавно, перед поездкой в Вену, на деньги, выданные секретной канцелярией. Именно такой экипаж, совсем не роскошный, но удобный и добротный, могла иметь по представлениям Турчанинова, вдова майора австрийской легкой кавалерии пани Амалия Цецерская.
Один из маленьких сундуков, украшенный латунными полосками и фигурными наугольниками, требовалось укрепить в центре крыши экипажа при помощи специальных ремней с пряжками. Они продевались в отверстия, проделанные в широких деревянных планках, набитых но бокам крыши. Для этого Николай взобрался наверх и долго возился, отпуская вслух едкие замечания о сундуках, ремнях и экипажах, изготовленных инородцами «без царя в голове». Когда он затянул все ремни и застегнул все пряжки, собираясь спрыгнуть на землю, из дома вышла Глафира. Она несла высокую цилиндрическую картонную коробу для дамских шляп.
– Закончил? – спросила она у сына. – А это укладывать там кто будет?
– X… в пальто! – дерзко ответил ей раздосадованный Николай.
– Задницу сейчас надеру, матершинник! – горничная погрозила ему кулаком и передала коробку, которую тот принял с крайней неохотой.
– Что он сказаль? – молодой математик обратился к Мещерскому. – Вовсе я ничего не понимайт.
– Да так, – адъютант усмехнулся. – Непереводимая игра слов…
Тут ворота распахнулись, и целый военный отряд остановился на пороге. Два армейских полуфурка, выкрашенные, однако, вместо уставного зеленого в партикулярный темно-лиловый цвет, телега с высокими бортами, затянутая сверху мешковиной, девять кирасир в епанчах и треуголках, верхом на рослых лошадях одной масти – караковой – захотели все вместе въехать на узкий двор.
– Куда?! – заорал секунд-ротмистр, видя, что сейчас произойдет столкновение. – Осади назад!
– Слухаюсь, ваш-бродь! – таким же диким голосом радостно ответил ему сержант Чернозуб, поднял своего коня на дыбы и, лихо развернув его к солдатам, скомандовал:
– Почекай, хлопцы! Будемо рухатысь, но тильки опосля…
И все это потом приснилось Анастасии.
На перине, уложенной на широкое сиденье в экипаже, с подушкой под головой, укрывшись теплой заячьей шубой, она расслабленно смотрела в окно. Бескрайние белые поля расстилались там, огромные разлапистые ели, до верхушек усыпанные снегом, подступали к самой дороге, бревенчатые избы деревень, хотя и редко, но чернели вдоль обочины. Московский тракт за зиму укатали отлично.
Не рыхлые сугробы, но плотное, почти ледяное полотно летело под копыта лошадей. Шли они легко, и по большей части, – рысью. Экипаж, мягко покачиваясь на рессорах, как будто бы плыл в морозном мартовском воздухе.
Аржанова иногда закрывала глаза и погружалась в дремоту. Тогда размытые, неясные образы возникали в ее сознании. Собственные ее слова, думы, переживания, связанные с ними, возвращались к ней, однако в каком-то новом качестве. Бешеное коловращение столичного города, захватавшее ее в январе и феврале, ослабевало, уходило прочь. Она могла уже более спокойно окидывать мысленным взором события петербургской жизни, взвешивать их значимость для себя, искать связь причин и следствий, делать выводы.
Первым в этой череде воспоминаний являлся к ней Отто Дорфштаттер. Он провожал экспедицию до последней городской заставы. Остановившись у шлагбаума с полосатой будкой, они открыли бутылку шампанского. Искрящийся напиток пролился в три подставленных бокала: для надворного советника, для секунд-ротмистра, для вдовы подполковника Ширванского пехотного полка. Они выпили за успех предприятия, за благополучное возвращение, за дружбу и любовь.
Низко склонившись, молодой математик поцеловал ей руку. Под неярким утренним солнцем блеснули круглые стекла его очков. Однако выражения взгляда его голубых глаз за ними она не различила. Действительно печалился ли он о расставании, действительно ли задумывался о далекой встрече?
Турчанинов сказал Аржановой, что «ПЕРЕБЕЖЧИК» заслуживает большего внимания с ее стороны и что игнорировать чувства австрийца теперь нельзя. Да, он был целью одной из операций. Но смелыми поступками за два последних месяца он завоевал право стать полноценным участником той новой игры, что ныне затевала секретная канцелярия.