Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)

Так занят, что брандер увидел минуты за две до столкновения. Сначала турки даже не поняли, что это такое. А потом, при виде мальчишки с факелом на носу корабля, при виде сосредоточенных лиц казаков…
Вот тут Пири-паше стало страшно.
— В сторону!!! В сторону, дети шакалов!!!
Это были последние его слова, не считая грязной ругани.
Налегли на весла рабы, засвистели бичи надсмотрщиков, но — поздно. Чайка, идя под ветер, развила неплохую скорость — и врезалась в незащищенный флагманский бок ровно за пару секунд до взрыва.
  
Грохнуло так, что на миг все даже прекратили перестрелку.
Флагман турецкого флота горел свечкой, через борта в воду сыпались турки — кто успел, конечно, в строю возникло замешательство — и тут с другой стороны донесся такой же взрыв.
Конечно, ничего сверхъестественного в этом совпадении не было, просто флажковая азбука, которую отлично знали все «троянские коньки» — два на брандерах и третий в «люльке» на мачте русского флагмана. Один просигналил, два прочитали — и вот она, синхронность, плюс-минус пара минут.
Турки… оторопели.
Иного слова и подобрать было нельзя. Вот они вели перестрелку с противником, никоим образом их не превосходящим, а вот уже убит командир, взорваны брандерами два корабля… А если там есть еще брандеры?
Строй рассыпался, словно по карточному домику ногтем щелкнули. Русские корабли еще пытались преследовать противника, но разве их догонишь против ветра? Страх за свою шкуру — лучший ускоритель всех времен и народов.
Иван Морозов смотрел с мостика корабля — и не верил себе.
Неужели — все?!
Кое-где еще кипела схватка, еще дрались на нескольких кораблях, но рядом уже крутились казачьи чайки, забрасывали крючья, лезли через борт на турецкие суда…
— Победа? — спросил он у Поля, который все это время стоял рядом.
И получил утвердительный кивок головой:
— Победа, принц!
А в следующий миг Иван просто крепко обнял боцмана. Снял с руки перстень с рубином, протянул…
— Спасибо, друг. За нами не забудется!
Поль усмехнулся, но перстень взял. Примерил на мизинец — остальные пальцы не подходили, кивнул.
Впрочем, если он надеялся, что этим благодарность и закончится, — зря.
Этим же вечером Поля Мелье не стало.
Был Поль Мелье, а стал русский дворянин Павел Мельин. Царевич Алексей Алексеевич написал ему жалованную грамоту на две деревеньки и обещал еще денег, как домой вернутся.
Принимайте награды и командование Азовским флотом, адмирал Мельин.
* * *
Бояре смотрели ошалелыми глазами, иначе и не скажешь. Не бывало еще такого на Руси православной. Чтобы собрали Боярскую думу, да в тронный зал вошел не царь, а царевна, да как…
Софья шла молча. Ничего нового в царевне не прибавилось: ни дорогих украшений, ни изукрашенной одежды — простое черное платье. Два кольца на тонких пальцах да — новшество — тонкий венец на непокрытой голове. Темная коса змеится по платью, а голова не опущена, глаза скользят, словно бы ненароком, по боярским лицам, губы стиснуты и выражение лица у нее… такое…
Не подобает такого порядочной-то девице.
И… что это у нее в руке? Плеть, не иначе. Не та ли, которой Тараруя?..
Впрочем, осудить царевну не рискнул никто.
Ибо шли за ней рука об руку патриарх Питирим и протопоп Аввакум — и глядели так, что пропадала всякая охота спорить. Стало быть, патриарху хорошо, а тебе, боярин, неладно? Не многовато ли на себя берешь?
Софья шла молча. Да, знать бы им, толстомясым, сколько она усилий приложила, убеждая обоих священников. Убедила. Из шкуры вывернулась. Хотя протопоп и так ее поддерживал, видя, что не во зло сие. Просто иначе никак с ней не управиться, с боярской-то вольницей. Да и бунт, едва не вспыхнувший, был хорошим аргументом. Для Питирима же иные доводы нашлись, тому Софья больше на чувство вины давила. Когда брата чуть не свергли — молчал? Вот и сейчас молчи! Алексей ведь вернется и все припомнит…
И с этим спорить никто не решался. Любому, кто усомнился бы в возвращении по осени царевича, Софья бы глаза выцарапала.
Свита? Рынды, сенные девушки, боярыни… никого. Вся свита за дверью осталась. Родные хотели пойти с Софьей, но она запретила. Ни к чему сейчас, в следующий раз тогда…
Вот и трон… неужто?
Нет, на это Софья не пошла. Могла бы, но не сочла нужным. Заранее все продумала. Уселась на ступеньки, ведущие к трону — и бояре чуть да перевели дух. Все ж таки не окончательно мир с ума сошел, не командует еще девка государством!
Из-под темной одежды показался носок башмачка, коса на пол спустилась, церковники места по обе стороны от царевны заняли, как бы показывая, что верой крепко́ государство.
— Что скажете, мужи честные? — Софья смотрела прямо.
И первым — кто б сомневался? — выскочил Милославский:
— Государыня… позволь узнать, что значит сие? Не бывало на Руси подобного!
Что верно — то верно. Но Софья и не собиралась править.
— Неуж не ясно тебе, дядюшка? Отец мой умер, брат мой далеко, остальные в нашей семье не в силах справиться с горем. А потому, покамест Алеша не вернется, править буду я.
Вот тут Боярская дума взволновалась. Зашумела, загомонила… одно дело — ответа требовать, это царевна еще может, но чтобы так?
— А не тяжко ль будет сие? — поднялся боярин Шереметев.
Софья взглянула на него темными глазами.
Петр Васильевич, умный мужчина, в годах уже, ну да ладно. Вот Милославских недолюбливает и вполне взаимно. А стало быть — и ее.
— Коли бояре помогут мне, как это пристало слугам отечества, — тяжко не будет. А коли нет…
Пальцы Софьи выразительно легли на плеть, стиснули рукоять… к чести Шереметева, он не испугался:
— Не к лицу бы царевне и речи такие, и поведение…
— Не к лицу бы боярам вечор под кроватями прятаться да друг на друга наушничать, — съязвила Софья. — А коли поступили, как подлые люди, так и разговор с вами иной будет, и спрос тако же…
— Не много ль берешь на себя, девка?!
Софья прищурилась на мужчину. Нехорошо так, серьезно:
— Князь Голицын, надо же… Нет, не много беру. Ты же до сих пор не повешен, хотя Тараруй тебя упорно оговаривает.
Князя оказалось не так легко запугать:
— Повешен? А за что это? За наветы пустые?! Верный я слуга царю, а вот тебе б, царевна, сидеть у себя в светлице, а не ходить простоволосой, как девка непотребная…
Софья недобро усмехнулась, трижды в ладоши хлопнула — и дверь распахнулась. На золотом подносе внесли бумажные листы, поставили у ног царевны с поклонами.
— Вот показания Тараруя. Известно ему, что государя, отца моего, хитрым ядом травили — и делал это стольник его, Долгоруков Мишка. А ты, Алешка, ему способствовал в том, и не единожды. Кто захочет — читайте, копий наделано более чем достаточно.
Софья недаром назначила это собрание на полдень. Хованский действительно начал колоться, так что доказательства у нее были.
Голицын побледнел:
— Сие гнусный оговор, государыня.
Угу. Уже государыня. Повинуясь кивку Софьи, служанки принялись с поклонами подавать боярам листки допросов с нужными выписками. Как угроза дыбы и плахи повышает вежливость!
— А вот мы и посмотрим, оговор или нет. Домашних твоих опросим, дом обыщем, очную ставку устроим… Не всех змей я еще выловила, не всех…
Голос Софьи сорвался на шипение, глаза горели, она чуть подалась вперед — и как-то ей это удавалось? Сидя на ступеньках трона, в простом черном платье, с мраморно-бледным лицом — она была похожа на тварь из тех, что не упоминают к ночи. И впечатление это только усиливали священники в простых же черных рясах. Три пятна тьмы среди позолоты и ярких солнечных тонов, которые так любил Алексей Михайлович, били по глазам, привлекали к себе внимание… на что и было рассчитано.
  
— Стража!
Стрельцы, из оставшихся верными, ждать себя не заставили — и в палате осталось на пять человек меньше, чем пришло. Голицын, Соковнин, Лопухин, Одоевский, Троекуров — все было проделано так быстро и ловко, что никто и пискнуть не успел.