Азъ есмь Софья. Компиляция (СИ)
Сейчас Кольбер докладывал о сложной ситуации. В Турции сменился султан, но это было половиной беды. Второй половиной было то, что северный медведь показывал зубы.
Вильгельм Оранский успешно отбивался и вскоре должен был подавить восстание окончательно.
Турок вышибли из Польши и, судя по всему, собирались оторвать от них еще кусок мяса.
Людовик слушал задумчиво.
Турция была ему выгодна. На море этот союз давал отличные результаты — против испанцев, австрияков… да всех, кто мешал Франции. Но вот помогать ли им в беде?
А зачем? Перебьются. Османская империя достаточно сильна.
А Франции? Выгодно ли им ослабление турок?
О да! Тут уж каждый сам за себя! Пока Османскую империю будут рвать со всех сторон, Франция окажет ей помощь но… в Европе! Например, со Священной Римской Империей. Людовику весьма важна была выгода государства. Пусть турок как следует потреплют — тем больше они будут потом ценить союзника. А разорвать? Нет. Русский медведь не настолько силен, чтобы одолеть Империю!
В то же время у него есть общий интерес с Русью.
А именно — Вильгельм Оранский.
Русь далеко, между ней и Францией есть поляки, так что нападения можно не опасаться. Да и к чему ему та Русь?
Она богата, но если удастся оттеснить англичан и голландцев, если через поляков можно будет торговать, на что недвусмысленно намекал русский дофин, то Франция получит куда как больше выгоды. И с молодым Корибутом можно иметь дело.
Вильгельм Оранский…
Сейчас он мешает политике Франции.
Людовик усмехнулся. Жестко, холодно…
Если он не может стать другом прекрасной и просвещенной Франции — значит, его не должно быть.
Справедливости ради Людовик был не одинок в своих мыслях.
Вильгельм тоже задумывался о дружбе с Русью. Но….
Ему было не до того. Слишком много забот было в родном королевстве, слишком тяжело ему приходилось. Куда уж там на стороны глядеть?
Остальные же…
Медвежонок вылез из берлоги — и никто не обманывался пушистой шкуркой. Его рассматривали и думали, что выгоднее — получить с него мех, натравить на врага или сразу поднять на рогатину. Мнение медвежонка никого не интересовало.
Русские варвары…
Фу…
* * *Остап внимательно оглядывал море. Вроде как и приказ у них был несложный — походить вдоль берега, разведать фарватер, но ведь тут же и турки шляются! Обнаглели, нехристи!
Ужо задаст им Иван Сирко! Ух как задаст!
Не было на Сечи человека более уважаемого, чем старый воин-характерник. [46]
А уж как не любил он турок с тех пор, как в одной из схваток сложил голову его сын Петр! Глотки бы зубами грыз!
И в поход пошел доброй волей и с радостью, а с ним и войско Запорожское! Кто ж такого атамана ослушается? Это, почитай, удачу потерять, а что казак без удачи? Сирко, говорят, сам черт не страшен… Остап быстро оглянулся — и перекрестился. И тут же — словно нечистый ему глаза отводил — и заметил!
Парус на горизонте!
Схватил подзорную трубу, пригляделся…
Галера! Да не одна… двое турок идут вдоль берега…
— Скидывай мачту!!!
Рев Остапа разнесся на несколько чаек окрест, и казаки ринулись работать. А то как же!
Они-то из воды выступают на два локтя, так что заметить их сложно. А вот сами — видят. Сейчас парус уберут, и…
— Давай вон туда, ребята!
Остап махнул рукой, задавая направление. Точного курса не было, но галеры шли на восток, а это вообще чудесно. Теперь до конца дня чайки будут следовать за галерами, держась с солнечной стороны. Поди, разбери, что там, на воде, то ли лодка, то ли блик, парус уже положили… Не заметят нехристи поганые! Не в первый раз то проверено!
Да и сам Остап сомнений не испытывал.
Две галеры? Восемь чаек?
Бить или не бить? Разумеется, бить! Это вам не Шекспир, тут сомнения ни к чему!
Да и не так уж много продержаться осталось — всего-то часа два, — а потом и солнце сядет. Только вот галеры тут себя в безопасности чувствуют. Ну оно и понятно. Казаки ж только пришли, вот и не успели поучить лиходеев! На то Иван Сирко с волком и побратался, чтоб у нехристей медвежья болезнь случалась!
Естественно, два часа казаки продержались. На галерах было спокойно, никто не суетился, не готовился к бою, не бегал…
Где-то за полчаса до захода солнца казаки постарались подгрести поближе, хотя потерять галеру было сложно — на ней зажгли огни. Опять же в ночи по воде звуки далеко разносятся, а понятие «режим тишины» в обиход еще не ввели. Так что казаки, конечно, подкрались поближе, примерно на пару километров — и стали ждать уже все вместе.
К галерам они погребли ближе к полуночи. Тихо, страшно, молча…
Восемь темных призраков выметнулось из темноты, окружая турецкие корабли. Команда поделилась на две части — одна половина гребла так, что только весла трещали, молча и яростно, а вторая сидела в лодках, разматывая веревки с крючьями, уже готовая к бою… И какой же неожиданностью стало для турок, когда по бортам галеры застучали десятки крюков!
Каждая чайка без натуги несла 50–60 человек, поэтому почти сто крючьев впилось в борта что одной, что второй галеры… Словно простучал коротко и сухо смертельный град.
Какое там воевать!
Проснуться половина не успела!
Казаки уже не молчали. Они шумели, они орали, они вырезали всех, кто встретился им на пути. Прижались к веслам и нырнули под скамейки прикованные гребцы, ужасаясь ярости нападающих. Вышел из своей каюты капитан — и тут же упал с чьим-то ножом в горле. Капитана второй галеры все-таки соизволили рубануть саблей. Тем паче, что турки не гасили фонари на галерах… Куда как удобно для казаков, чьи глаза привыкли к темноте — и теперь турки представляли для них роскошные мишени.
А вслед за первой партией лезли и гребцы, собираясь поучаствовать в развлечении. В каждой чайке оставался, дай Бог, десяток человек — и весьма этим недовольных! Такое развлечение мимо проходит! Ну да ладно, следующий бой — их!
Уже через два часа все было кончено. [47]
На галерах практически не осталось живых турок — так, человек пять, в качестве «языков». Сдать на руки Ромодановскому — пусть допрашивает. Просил ведь, ежели получится, кого захватить… ну так для хорошего человека и не жалко!
Остальные были грубо обшарены, раздеты — а чего добру пропадать? — и скинуты за борт. Казаки обшаривали трюм, не особо покамест разговаривая с прикованными рабами — потом. Свой карман — он завсегда ближе к телу, чем чужие нервы. Хотя и видели, что рабы дрожали. Как же ж! Про казаков такие слухи ходили, что самим иногда страшно становилось! Здоровы ж эти европейцы брехать! И глотки-то казаки зубами рвут, и режут всех, кого ни попадя, и корабли на дно пускают с прикованными людьми…
Разве что новорожденными младенцами казаки не питаются, ну так это еще впереди! Авось придумают!
Вот и пусть чутка подрожат!
Так что Остап молчал до последнего. И только когда забрезжил рассвет, кивнул Дмитро:
— Переведи им. Доведем корабли до Азова — там раскуем их. Получат жизнь и свободу.
Дмитро послушно перевел, но радостных воплей не дождался. Не верили. Ну и не надо, что он — убеждать их будет?
Сами поймут. Когда все сбудется, тогда и поблагодарят. А пока пусть слушаются и лишних хлопот не добавляют!
Ромодановский был весьма рад еще двум галерам — в хозяйстве все пригодится. А турки быстро начали себя чувствовать весьма и весьма неуютно. Казаки не собирались давать им спуску и даже если по нехватке сил не решались идти на абордаж, все равно умудрялись напакостить — подкравшись и от души обстреляв галеру.
Вольной турецкой жизни приходил конец.
* * *Михайла Юрьевич Долгоруков смотрел на монаха злобными глазками:
— Говоришь, ведомо тебе, кто отца моего сгубил?