"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

  
Глава 28
 
Мне исполнился двадцать один год и я уже работал полицейским, когда навестил Фрица во второй раз. Поехал один, ничего не сказав Нонг о своем визите. К тому времени он сидел в тюрьме уже более одиннадцати лет, и его превращение из молодого обходительного европейца в высохшую развалину вполне завершилось. Он совсем облысел, на голове осталось лишь два клочка волос, а белую сияющую макушку избороздили морщины. Его суперчувствительность к языку тела собеседника создавала впечатление исключительной хитрости, граничащей с безумием. Если я касался уха, чесал нос, кашлял или поднимал глаза к потолку, он реагировал так, будто речь шла о его жизни. Меня погнала в тюрьму прихоть — вечное желание найти отца. Он вышел в цепях из бесконечных глубин решеток в свою половину комнаты для свиданий с надеждой, что явился спаситель, который вытащит его отсюда. Никогда еще двое мужчин при виде друг друга не испытывали такого разочарования. И никогда через пять минут не хохотали до упаду. Его родственники от него отказались, ближайших друзей после его ареста и обвинения в трафике героина взяли под стражу в Германии. На свободу они вышли раньше — Фрица осудили на пожизненное заключение, — но никто из них не пожелал навестить его. Я уходил с убеждением, что я единственный, кто способен спасти его разум.
  
Через одиннадцать лет я ехал сюда в шестьдесят первый раз, но перед тем, как мы оказались у сторожевой башни, я попросил таксиста остановиться и купил шесть блоков по двести сигарет. Сам Фриц курил местные сорта, но марка «555» считалась в тюрьме ценной валютой. Еще я купил пачку красного «Мальборо» и у тюрьмы снова велел шоферу задержаться, чтобы на заднем сиденье автомобиля кое-что сделать. У Фрица имелись деньги, по тайским понятиям он считался вполне богатым человеком, однако воспользоваться ими в тюрьме было отнюдь не просто. Каждый заключенный, если желал, имел право открыть счет, но сумма, которую можно снимать ежедневно, строго ограничена. Сначала я приносил Фрицу его деньги, которые обменивал на тысячебатовые купюры: я сворачивал их так плотно, что мог просунуть по паре сквозь решетку в зоне свиданий каждый раз, когда приходил его навестить. Но проблема заключалась в том, что в тюрьме требовались банкноты меньшего достоинства. Тысяча батов — сумма просто немыслимая, у сокамерников появлялось непреодолимое желание убить владельца денег, а бумажки забрать себе. Теперь я вытряхнул табак из десяти сигарет «Мальборо», засунул внутрь крепко скрученные стобатовые банкноты, заполнил концы табаком и положился на удачу. До этого мы еще ни разу не попадались. Мое полицейское удостоверение избавляло меня отличного досмотра в тюрьме, но других посетителей, особенно фарангов, обыскивали.
Каждый раз, когда охранник уходил за Фрицем, наступал момент неопределенности. Жив ли он или не выдержал очередных побоев? Не попал ли в больницу с ВИЧ, уколовшись грязной иглой? Не заразился ли от заключенных другой смертельной болезнью? Не амнистировал ли его король? Но вот Фриц появляется, поддерживая тяжелую металлическую цепь на ногах зажатой в левой руке бечевкой, поэтому кажется, что он ведет на прогулку собаку. Официально в «Бан Кван» не заковывают ноги в цепи, но эта весть еще не дошла до охранников в блоке, где содержат Фрица. Он садится по другую сторону решетки, и цепь со звяканьем падает на пол.
Удивительно, но он уже слышал о смерти Пичая и выразил мне соболезнования. Процесс старения, который так бурно начался в первые годы его заключения, внезапно остановился несколько лет назад, словно развивался только для того, чтобы придать ему обличье хитрой рептилии. И теперь он был похож на морщинистую черепаху в возрасте где-нибудь от пятидесяти до двухсот лет. Фриц поблагодарил меня за «555», которые охранник успел проверить и передать ему, и скользнул взглядом по моему лицу. Я понимал, что он не обычный человек и никогда таким не станет, хотя теперь предпочел бы незаметную жизнь одного из миллионов ничем не выдающихся обывателей среднего возраста, которых раньше так презирал. По его нервной настороженности я догадался, что он прочитал мои мысли. И не благодаря какой-то сверхъестественной способности, а развившемуся до невероятной степени умению разбираться в выражении лица.
— Я почувствовал, что ты сегодня придешь. Увидел белую птицу сквозь щель в потолке и понял, что это ты. Видишь, я совсем превратился в тайца.
— Ну, как дела?
Фриц потянул бечевку и побренчал цепью.
— Отлично. Меня повысили — что на это скажешь?
— Произвели в осведомители? Заставили стучать?
Он презрительно фыркнул:
— Обижаешь. Разве я похож на стукача? Наконец поняли, что можно воспользоваться моей немецкой работоспособностью и пунктуальностью, и поставили старшим над нашим маленьким районом красных фонарей.
— Сюда приводят девушек?
Фриц пожал плечами. Он говорил чрезвычайно быстро и громким шепотом, как экспансивный гений или сумасшедший.
— Оказывается, ты не все знаешь о своей стране. Разумеется, девушек сюда не пускают — их бы здесь разорвали. Я говорю о свиноферме. Твой народ страдает гомофобией, ты слышал об этом? Свинья котируется в двадцать пять раз выше, чем боров, сдается на короткий срок, всего на полчаса. Мне доверили вести бухгалтерию, и я, конечно, очень пунктуален, что касается денег и времени. Даже соорудил маленький электрический звонок, чтобы человек знал, что через пять минут его срок кончается. — Фриц взмахнул руками. — Такое доверие — большая честь. В прошлом году меня поставили на тараканий проект, и я увеличил производство на тысячу процентов. Качество питания и уровень здоровья в тюрьме неизмеримо выросли. Я всегда был в высшей степени деятельной натурой.
Я кивнул — настолько незаметно, что сам не поверил, что можно уловить этот мимолетный жест. Фриц почесал ухо: условный сигнал, который означал, что сидящий в углу охранник закроет на все глаза. Возможно, Фриц покупал его двумя-тремя сигаретами «555». Я достал пачку «Мальборо», вытащил из нее сигарету со стобатовой бумажкой, закурил и вопросительно посмотрел на тюремщика. Тот согласно наклонил голову. Я протянул зажженную сигарету Фрицу. Тот сделал пару затяжек, затушил пальцами огонек и улыбнулся:
— Оставлю на потом.
Я сказал, что на этот раз он может оказать мне услугу. Он слушал меня со своей обычной, напоминающей паранойю настороженностью, пока я рассказывал ему о Брэдли и о мосте Дао-Прая. Можно было говорить по-английски или по-тайски — теперь он одинаково свободно владел и тем и другим языком, а тюремный жаргон знал лучше, чем я. Закончив, я зажег вторую сигарету и тоже передал ее Фрицу. Охранник как будто ничего не заметил. Фриц сделал пару затяжек и опять затушил кончик.
Он ничего не знал ни о Брэдли, ни о поселенцах под мостом, но согласился, что в тюрьме наверняка есть люди, которые располагают необходимой мне информацией. Фриц, как всегда, дергался, беспокойно размахивал руками и вопросительно смотрел на меня. Я стал описывать увиденную на полотне в доме Брэдли женщину, однако не уловил никакой реакции, пока не упомянул о кхмерах. Его глаза вспыхнули, но на такое короткое мгновение, что я бы не заметил, если бы не научился принимать сигналы тюремного семафора. Я замолчал, не закончив фразы. До сих пор мы говорили по-тайски, но с этого момента он перешел на английский.
— Я о ней слышал. Здесь все о ней слышали. Она просто легенда из-за этих кхмеров, которых боятся даже тайские бандиты. Проворачивала какую-то операцию с яа-баа и использовала кхмеров в качестве крыши — так по крайней мере говорят. Ее уважают, потому что она сумела стать для них божеством. Ты же знаешь этих кхмеров из джунглей. Теперь они буквально готовы отдать за нее жизнь. Такова легенда. До сегодняшнего дня я не прислушивался к ней. Посмотрю, что мне удастся для тебя сделать.
  
Фриц вежливо спросил о моей матери, и мы обсудили возможность его помилования в этом году. К тому времени как я собрался уходить, все сигареты с банкнотами были уже у него. Денежный поток позволял ему все это время оставаться в живых. А мне какой-то неизвестный ежемесячно переводил на счет деньги из Германии.