"Зарубежный детектив 2026-9". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)

— Потому что это Азия.
— Именно. Если я хочу делать свою работу как надо, то должен сохранять лицо. Пусть мои недруги знают, что у меня есть боевая казна и я имею возможность расплатиться с кем надо. Разве можно удержаться на скользкой вершине, если ты скромный коп, который только и знает, что исправно перебирает папки с делами? Непременно кто-нибудь оклевещет. И что тогда делать, если нет денег заплатить адвокатам? Если нет денег купить сенаторов и членов парламента? Как себя защитить? Как отбиться от врагов?
  
— Очень трудно.
— Я с самого начала завидовал тебе и твоему напарнику, потому что вы решили не продвигаться по службе. Да и как вы могли это сделать без денег? Я восхищался вами. Вы не вносили долю в общую копилку, но я с этим мирился. Защищал от тех, кто говорил, что вы мухлюете. Отвечал, что в каждом участке должен работать хотя бы один коп, который не берет мзды. Нам повезло: у нас таких целых два. Мы можем выставлять их в качестве блестящего примера: истинные буддисты, полумонахи, полуполицейские. Кроме того, убеждал, что ты прекрасно говоришь по-английски, а это просто находка для района, если надо организовать выступление перед иностранными газетчиками. Сколько раз ты общался с зарубежными корреспондентами?
— Сотню, десяток уж точно.
Каждый раз, когда в Восьмом районе гремел скандал, вызывавший острый интерес за границей, ну например — сумасбродная расправа над пятнадцатью торговцами наркотиками, полковник выставлял меня перед камерами и моя физиономия мелькала на экранах телевизоров всего света.
— Ты делал это блестяще. Какая твоя любимая фраза? Она мне очень нравится.
— Таиланд — буддистское общество, готовое отстаивать достоинство граждан и их права, но богатые страны мира должны сознавать, что у нас не всегда достаточно средств, чтобы соответствовать наивысшим стандартам в деле охраны закона, которые, если говорить откровенно, являются роскошью тех, кто первым вступил на путь индустриализации.
Полковник от восторга захлопал в ладоши.
— Блестяще! Я тебе говорил, что сам начальник полиции как-то сказал: «Как здорово он подходит на роль вывески»?
— Говорили. Но от этого я не получу повышения. Вы меня об этом предупреждали.
Босс вздохнул.
— Видишь ли, Сончай, единственное различие между нами заключается в том, что ты человек будущего, а я человек настоящего. А мы, к сожалению, живем в настоящем.
Он прервался и посмотрел на девушку, которая принесла нам новую бутылку «Меконга», еще улиток, риса, жаренного в меде цыпленка, соус чили, нарезанные ломтиками перцы чили и две запотевшие бутылки пива «Клостер». Она почтительно, хотя и немного игриво, поклонилась полковнику. Это была самая красивая девушка в баре, и она чаще других обслуживала хозяина. Он махнул ей рукой, рассмеялся и продолжил:
— А настоящее таково, что приходится опасаться не только врагов, но и друзей. Друзей, пожалуй, даже больше, чем врагов. В каком районе мы работаем? Кто здесь проживает: рвущиеся сделать карьеру яппи, интернетовские фанаты, законопослушные юристы, врачи и дантисты?
Я замешкался с ответом, потому что набил полный рот курятиной с рисом. Курятина — для насыщения, а шарики клейкого риса поглощают алкоголь и чили. Никогда в жизни я не был настолько уверен в том, что серьезно болен.
— Отнюдь, — продолжал полковник. — Здесь у нас сплошная помойка. А к тем, кто работает на помойке, следует относиться иначе, чем к тем, кто заправляет на бирже. Мой народ не простит, если я выставлю себя мелюзгой. Я не обману таких смышленых, как ты, и потому даже не пытаюсь. Я не Супермен. Но народ хочет Супермена, а это требует… — «Яхты, бунгало и т. д.», — подсказал про себя я, пока босс продолжал свою напыщенную тираду: — Есть гангстеры, которые дают беднякам миллионы, а есть честные люди, которые разглагольствуют о сострадании, но ничего не дают. А теперь скажи мне, умник, кого предпочтут бедняки?
— Гангстеров, — выдавил я. Ощущения в желудке были весьма отвратительны, и я боялся, что придется бежать в туалет на самом патетическом месте. Так и оказалось, стоило мне подняться.
— Сончай, клянусь тебе, я не встречал женщины с такой внешностью, которую ты описал. А если бы встречал, если бы она оказалась настолько хороша, как ты сказал, я бы пригласил ее к себе на яхту — ты меня знаешь. — Старик ухмыльнулся и махнул рукой, отпуская меня.
Я бросился к двери с табличкой «Для мужчин». По пути оглянулся на пышущего здоровьем и довольством полицейского — тот шлепал по заднице свою любимицу, которая, как только я удалился, подскочила к хозяину наполнить стакан.
В туалете я пробыл долго, а когда вновь появился в баре, старик уже ушел. Это очень было похоже на полковника — проявить сострадание, когда его меньше всего ждали: он прервал обед, которым явно наслаждался, и распорядился отвести меня наверх, в комнату, где девушки по-быстрому обслуживали клиентов. Я не хотел здесь спать, а тем более, глядя на девушку, провожавшую меня по лестнице, видеть в ней мать, какой она была двадцать пять лет назад, но понимал, что появляться на улице мне нельзя. Из боязни испачкать во сне кровать я лег на пол и отключился. Что мне могло присниться после такого банкета, как не Париж?
*
Неподалеку от театра «Опера» в кафе под застекленным навесом, который занимал три четверти тротуара, официанты были еще грубее и заносчивее, чем в других местах. Мать мне тогда сказала:
— Вот если бы он был лет на сто помоложе…
Совсем небольшое преувеличение. Я видел мсье Трюфо, когда по утрам в пестром халате он пересекал необъятные просторы своей квартиры в Пятом районе. Он выглядел, словно зомби, и поэтому не мог сообразить, что жив, пока в полдень не закидывал в себя кучу таблеток.
Нонг говорила, что ее обязанности в постели были необременительными. Мсье Трюфо был из тех французов, кто всю жизнь получает удовольствие от того, что рядом с ним в кровати находится молодое женское тело. И теперь он не видел причины отказываться от своей привычки только потому, что его подвела природа.
Привыкнуть к его ритуалам было легко. По утрам мы были предоставлены сами себе. С двенадцати до часу он переваривал таблетки и информацию из газет и становился живее по мере того, как начинало действовать лекарство. Потом мы шли в какой-нибудь первоклассный ресторан, где с ним обходились, как с Королем-Солнцем. «Максим», «Люка Картон», «Ресторан на Фошон», «Ле Робюшон» — эти святыни евангелия от кулинарии стали обычным явлением для девушки из стрип-бара и ее сына. С истинно парижской скромностью официанты не кивали и не перемигивались за спиной старика. С почтительными интонациями называли Нонг «мадам», а меня — «мсье».
После обеда бодрости Трюфо хватало еще на то, чтобы преподать мне урок английского вперемешку с французским. И это стало для меня откровением. Старик считал, что единственный смысл учить английский — выигрывать споры с англичанами и американцами, и желательно так, чтобы они этого не заметили. Он обучал меня тонкостям языка — сарказму, коротким ехидным замечаниям во время нудного монолога и тому, как показать собеседнику, что он болван, чтобы это поняли все, кроме него. Такой английский был оружием мастера фехтования, и я его полюбил.
Еще он учил получать удовольствие. Любой обед или ужин в «Люка Картон» должен был вызывать благоговение, словно речь шла об обольщении прекрасной дамы.
— Удовольствие от еды надежнее, чем удовольствие от секса, — иронично и в то же время посмеиваясь над собой, говорил он, кивая в сторону Нонг. Мать улыбалась, а Трюфо продолжал: — Париж — это старая шлюха, но шлюха пятизвездочная.
  
Перед едой полагался променад, затем аперитив в открытом кафе.
— Ради всего святого, выбирайте место, где больше жизни, больше интриги и адюльтера, — учил он. — А затем медленно приближайтесь к храму наслаждения.
В старике было все, чего у меня никогда не будет: урбанизм, выработанная нарочитая рафинированность полусвета. Баловень судьбы, как и полковник, которого я в то время еще не знал, он принадлежал к особому племени, и я уже тогда понимал, что мне никогда не стать его членом. Но было в нем еще кое-что — подлинность, на что Викорн никак не мог претендовать. Ежедневно после уроков английского Трюфо с воодушевлением читал мне две страницы из некоего Марселя Пруста. Нонг это тоже заметила: не Пруста, а подлинность Трюфо. Двадцатью годами раньше она бы навсегда обосновалась у него: они оба смотрели на жизнь без иллюзий. Я не раз замечал, как Нонг тянула к нему руку. Но оба понимали, что от него ничего не осталось. О да, мы могли бы быть счастливы в Париже. И были счастливы несколько месяцев.