Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Были моменты нежности, когда я целовал её слёзы, когда её руки ласкали моё лицо с бесконечной, почти материнской грустью. Но они тут же сменялись новыми приступами ярости – ярости против времени, которое украло у нас эти дни, против обстоятельств, которые разводили нас по разные стороны жизни. Мы будто пытались за одну ночь, за одно это соитие прожить всё, что пропустили. Наверстать. Вернуть.
  
Когда волна накрыла её в первый раз, она не закричала. Она зарыдала. Глухо, отчаянно, прижавшись лицом к моей шее, а её тело билось в конвульсиях, выжимая из нас обоих всё – всю боль, всю тоску. И этот звук, эта абсолютная, разрушительная искренность, подняла и меня.
Я не сдержался, не пытался. Просто рухнул за ней в эту пучину, потеряв границы, потеряв всё, кроме ощущения её, только её, её имени, которое я повторял как мантру, как молитву, как проклятие.
Тишина, которая наступила потом, была тяжёлой, влажной, живой. Мы лежали на спине на скрипучем полу, плечом к плечу, глядя в потолок, с которого осыпалась мелкая пыль. Наши руки были сплетены. Дождь стучал в окно уже не яростью, а усталым, монотонным барабанным боем.
Дышалось тяжело. Грудь вздымалась, как после марафона. По моей щеке скатилась капля пота или, может, её слеза. Я не знал.
– Вот и… наверстали, что ли, – хрипло произнесла Ника.
В её голосе не было ни радости, ни удовлетворения. Была пустота. Та самая, что остаётся после бури, выметшей всё дочиста.
– Первый заход, – поправил я, и мы оба слабо, беззвучно усмехнулись. Потому что знали – это была только разминка.
Настоящее наверстывание, настоящий разговор были ещё впереди. И мы понимали оба: они будут болезненными, но и страстными, и долгими. А сейчас пока было только это: усталые тела на холодном полу, сплетённые пальцы и тихий стук дождя, заново знакомившего нас друг с другом. Капля за каплей. Вздох за вздохом.
  
Глава 20  
 
Время замерло, будто накрыв нас теплым одеялом. Мы лежали на полу, и я чувствовал, как под моей ладонью, лежащей на её животе, медленно утихает дрожь.
Дождь за окном превратился в мягкий шелест. Я повернул голову, чтобы увидеть её профиль. Глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты, на ресницах – влажный блеск. Я поцеловал её плечо, солёное от пота.
– Жива? – прошептал я.
Она слабо улыбнулась, не открывая глаз.
– Еле‑еле. Но вроде дышу. А ты?
– Я… в процессе сборки, – честно признался я, и мы оба тихо засмеялись, сплетя пальцы.
Отдых длился недолго. Может, пятнадцать минут. Но за это время тело перешло от полного истощения к странной, вибрирующей готовности. Как будто какой‑то внутренний выключатель щёлкнул, и вместо усталости пришло глубокое, ненасытное любопытство. Хотелось исследовать её снова. Уже без спешки. Уже без боли разлуки в каждом движении.
– Холодно, – пробормотала она, поёжившись.
Пол действительно был прохладным.
– Знаю, куда мы сейчас пойдём, – сказал я, поднимаясь и протягивая ей руку.
Мы прошли в небольшую ванную комнату. Здесь тоже ничего не изменилось: синяя плитка, зеркало в раме из потемневшего дерева, и главное – угловатая, но просторная гидромассажная ванна. В прошлый раз мы так и не попробовали в ней поваляться.
– Хороший вариант, – усмехнулась Ника, наблюдая, как я запускаю воду.
– Терпеть не могу мерзнуть, – отозвался я, проверяя температуру.
Пока ванна наполнялась тёплой, бурлящей водой, мы стояли под душем. Это уже был другой ритуал – не стремительный, а почти бытовой. Я намыливал её спину, она втирала шампунь в мои волосы. Мы целовались под струями, но это были уже спокойные, ленивые поцелуи, без той первоначальной ярости. Мы смывали с себя пыль, пот, остатки дождя и что‑то ещё: возможно, то легкое сомнение, что успело лечь между нами за недели разлуки.
Ванна оказалась волшебством. Гидромассажные струи били точно в затекшие мышцы спины и ног, заставляя стонать от облегчения. Мы сидели друг напротив друга в пенной воде, и её ноги были перекинуты через мои бёдра. Она откинула голову на край, закрыла глаза.
– Рай, – выдохнула она.
– Не совсем, – сказал я, проводя пальцем по её мокрой щеке.
Она открыла глаза, вопросительно подняв бровь.
– В раю не должно быть этого, – объяснил я, и моя рука под водой скользнула по её бедру, к внутренней поверхности.
Она замерла, а затем медленная, томная улыбка тронула её губы.
– Ах, вот ты о чём…
Это было медленно и невероятно сладостно. Вода делала каждое движение плавным, невесомым. Она скользила ко мне, усаживалась верхом, и мы находили новый ритм – покачивающийся, будто мы плыли на одной волне. Гидромассажные струи били в самые чувствительные места, создавая двойную, ошеломляющую стимуляцию.
Её лицо искажалось не мукой, а каким‑то блаженным, почти неземным экстазом. Ника не кричала, но издавала длинные, низкие стоны, которые терялись в гуле воды и работающих форсунок. Мы целовались, и вода хлюпала у наших подбородков. Мы смотрели друг другу в глаза, и в её взгляде я видел уже не боль, не тоску, а чистую, можно сказать, застенчивую чувственность. Это было открытием. Освобождением.
Мы вышли из ванны сморщенные, как изюм, и обернулись огромными, мягкими полотенцами.
И тут раздался деликатный стук в дверь. Мы замерли, переглянувшись.
Ника фыркнула, подавив смех.
– Ужин, – прошептала она. – Уже и забыли, что заказали его.
Я накинул халат, оставленный на вешалке (тут, видимо, думали обо всём), и приоткрыл дверь. На пороге стоял термостойкий ланч‑бокс. Никаких слуг, никаких глаз. Просто еда. Мы отнесли его на кухню.
Ужин был простым и сытным: жареный цыплёнок с травами, шашлык из свинины, легкий салат, кусок ещё тёплого хлеба и две груши. Мы сели за маленький стол у окна, за которым когда‑то впервые завтракали вместе. Но тогда мы почти не ели, слишком нервничая и поглядывая друг на друга. Сейчас мы были спокойны. Но аппетита к еде, по правде говоря, тоже не было. Другой аппетит был куда острее.
Мы ели руками, отрывая куски курицы, кормили друг друга. Пили воду прямо из бутылки. И всё это время наши ноги переплетались под столом. Наши взгляды цеплялись и не отпускали. Каждый кусок, каждое движение было прелюдией.
– Наелась? – спросил я, видя, что она отодвигает тарелку с почти нетронутой грудкой.
– Нет, – честно сказала она, и её босые ноги под столом скользнули выше по моим икрам. – Но не этим.
Больше слов не потребовалось.
Мы не пошли в спальню. Мы начали прямо здесь, на этом самом столе. Я сгрёб остатки ужина на один край, скатерть поехала, посуда зазвенела. Ника рассмеялась, когда я поднял её и усадил на стол. Её ноги обвили мою талию, а мои руки впились в столешницу по обе стороны от её бёдер.
Это было быстро, властно, почти по‑звериному. Мы были ещё сыты запахами ужина и травяного мыла из ванны. Это смешивалось, создавая новый, дикий аромат нашей близости. Она откинулась назад, опираясь на локти, и её грудь выгнулась навстречу моим губам. Мы двигались в неистовом, требовательном ритме, и стол скрипел и подрагивал, угрожая развалиться под нами. Кончили мы почти одновременно, тихо, сдавленно, потому что дыхание перехватывало от этой дерзости, от этого «здесь и сейчас».
Но и этого было мало. Как будто каждый уголок этого коттеджа, каждая поверхность требовали, чтобы мы застолбили её, оставили свой след. Мы перемещались, как ураган.
У широкого подоконника в гостиной, за которым был виден только мокрый, тёмный сад. Она стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, а я был сзади, целуя её позвоночник, её плечи, держа за руки. Наши отражения в стекле были размытыми призраками, и это придавало ощущение нереальности, будто мы занимались любовью с самими собой из другого измерения.
  
На толстом ковре перед камином, где я разжёг таки огонь. Мы лежали на боку, лицом друг к другу, и это было бесконечно медленно, глубоко, почти медитативно.