Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Я прижал Анну к этой стене. Сильно. Так, что воздух с хрипом вырвался из ее легких прямо в мой рот. Наши губы на миг разомкнулись. Хватило, чтобы мы оба судорожно, жадно глотнули спертого, пыльного воздуха. И снова сошлись, но теперь уже иначе.
Мои губы соскользнули с ее рта. Они понеслись вниз, по линии упрямого подбородка, по изгибу шеи. Я вдохнул ее запах. Не парфюм, который уже выгорел, а чистый, дикий, соленый запах разгоряченной кожи, пота, возбуждения. Он ударил в мозг, как самый крепкий наркотик. Одной рукой я все еще держал ее, прижимая к стене, другая, действуя сама по себе, резко, почти грубо сжала ее грудь через тонкую ткань платья. Под пальцами я почувствовал жесткий бугорок соска и услышал, как ее дыхание, и без того прерывистое, сорвалось на тихий, глубокий стон.
  
Она ответила движением бедер, прижавшись к моей уже невыносимой напряженности. Ее руки впились мне в волосы, не лаская, а сжимая, таская голову, направляя мои губы туда, куда хотела она. В ее ответе не было ни капли покорности. Была такая же дикая, агрессивная отдача, соревнование в жадности.
И тогда моя свободная рука, та самая, что только что сжимала ее грудь, метнулась вниз. Не снимая платья. Я просто нашел подол, скользнул ладонью по ее бедру, почувствовал шелк чулок и выше, горячую кожу. И дальше. Под тончайшую паутину кружевных трусиков. Анна вздрогнула всем телом, ее ноги, обвитые вокруг меня, судорожно сжались. Но не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе.
Мои пальцы нашли то, что искали. Горячую, влажную, готовую плоть. Она обожгла меня. Анна в ответ на прикосновение издала звук — не стон, не крик. Что-то среднее между рычанием и сдавленным всхлипом. Она прижалась к моим губам с новой силой, ее язык был яростен и требователен, ее зубы впились в мою нижнюю губу так, что я снова почувствовал железный вкус крови. Мир сузился до точки. До этого угла, до этой стены, до двух тел, сплавленных в одно неистовое целое. Звуки, свет, время — все перестало существовать. Казалось, вселенная застыла, затаив дыхание, наблюдая за этим актом первобытного саморазрушения.
И в этой точке абсолютного, животного забвения, когда каждое чувство было обострено до предела, а разум полностью отключен, я почувствовал это.
Сначала — холодок. Странный, не вписывающийся в общую палитру жара и влаги. Острый холодок где-то в районе спины, чуть ниже левой лопатки. Он был таким незначительным на фоне бури ощущений, что мозг едва зарегистрировал его.
Потом — проникновение. Четкое, твердое, неумолимое. Будто в раскаленное тело вогнали ледяной гвоздь. Небольшая, но абсолютно чужеродная точка абсолютного холода и… пустоты внутри меня.
Мои губы замерли на ее шее. Рука, ласкавшая ее между ног, перестала двигаться. Мышцы спины инстинктивно сжались вокруг незваного гостя, пытаясь его вытолкнуть, но он уже был внутри. И тогда холодок сменился болью. Не мгновенной, острой, а тлеющей, медленно разворачивающейся, как красное пятно на воде.
И в самый пик этой нарастающей, удивленной боли, когда мир уже начал медленно возвращаться — шум музыки, холод стены под ладонью, тяжесть ее тела, — я услышал голос. Тихий, сиплый, проникновенный, будто исходящий из самой моей черепной коробки.
— Привет тебе от Махмуда.
Три слова. Простых. Четких. Наполненных ледяной, бездонной ненавистью и торжеством.
Время, которое только что застыло, рвануло вперед с чудовищной скоростью.
Боль. Она взорвалась во мне. Не из одной точки, а сразу везде. Из того самого ледяного гвоздя хлынул поток жидкого огня, растекаясь по жилам, сжигая нервы, испепеляя внутренности. Это была не просто боль от раны. Это была боль от вторжения в саму суть. Я чувствовал, как что-то ломается, рвется, гаснет внутри.
Мои руки, державшие Анну, разжались. Она соскользнула по стене на пол, ее глаза, секунду назад затуманенные страстью, были широко раскрыты, в них отражался мой собственный, уже ничего не видящий взгляд. Ее рот был приоткрыт, но ни звука.
Я отшатнулся от стены. Ноги не слушались. Оглянулся через плечо, пытаясь увидеть того, кто это сделал. Но за спиной была лишь темнота и мелькающие вдали огни. Ни души.
Мир начал распадаться на куски. Звуки — музыку, крики, смех — накрыла густая, ватная пелена. Свет стробоскопов превратился в размазанные, бесформенные пятна. Я почувствовал, как влажная теплота быстро растекается по спине, пропитывая рубашку, стекая по позвоночнику. Силы покидали тело с каждой пульсацией этой адской, всепоглощающей боли.
Я попытался сделать шаг, но ноги подкосились. Рухнул на колени, потом навзничь, ударившись затылком о твердый пол. Пыльный, липкий от чего-то сладкого. Взгляд уперся в черный, далекий потолок «Золотой Пчелы», где в такт несуществующей уже для меня музыке мигали светодиодные звезды.
Боль начала отступать. Ее сменила холодная, тяжелая пустота. Она заливала тело изнутри, поднимаясь от ног к животу, к груди. Мне стало холодно. Дико, пронзительно холодно, будто я лежал не в душном клубе, а на зимнем льду.
Краем мутнеющего зрения я увидел Анну. Она стояла на коленях рядом, смотрела на меня. На ее лице не было ни ужаса, ни слез. Было лишь ледяное, абсолютное недоумение. Как будто она видела сломанную игрушку, в которую только что с таким азартом играла.
Из горла клокотал какой-то звук. Возможно, я пытался что-то сказать. Спросить. Проклясть. Но получился лишь булькающий хрип, и теплая, соленая жидкость наполнила рот.
Темнота на краях зрения сомкнулась, поползла к центру, затягивая, как черная вода.
«Я умираю? Уже во второй раз…» — было последним, о чем я подумал….
Закончилась эта книга? Не расстраиваемся. Следом летит вторая.
  
Его Сиятельство Вовчик. Часть 2
   
Глава 1  
 
Кабинет императора Российской империи.  
– Докладывай, Федя.
Высокий, крепко сложенный мужчина с легкой проседью на висках посмотрел на сидящего напротив него брата, бывшего по совместительству Великим Канцлером Российской империи.
– Все ровно так, как мы и предполагали, Владимир. Они клюнули.
– Не понимаю, как ты решился на это.
Император разлил по чашкам чай, а потом, чуть задумавшись, плеснул в них немного коньяка.
– Ты же собственного сына не пожалел, сделав из него приманку.
– Он в первую очередь подданный Российской империи. И если ей понадобится его жизнь, то он ее отдаст, – сверкнул глазами тот. – Как я могу отправлять на смерть сотни тысяч отцов и сыновей, пряча своего под мамкиной юбкой? К тому же, он хорошо их выбесил, а значит, они по‑любому должны были ему отомстить. Такой шанс упускать было нельзя.
– Так ты поэтому и отправил его в Тамбов?
– Конечно. Там у них выйти на него шансов больше. Я еще и позаботился об утечке информации.
– Твой сын и мой племянник – герой. Мы еще за одно дело с ним не рассчитались, а долг возрос уже за второе. А я, как ты знаешь, не люблю быть обязанным, даже своей семье.
– Ничего и не надо. Повторюсь, это его долг.
– Вот только он об этом ничего не знает. Как думаешь, когда правда всплывет, он не возненавидит тебя? Юности свойственна некоторая… горячность. И зачастую они видят мир и людей исключительно в черном и белом цветах, не различая полутонов.
– Пусть так, – упрямо мотнул Канцлер головой. – Мне не за что перед ним извиняться. Была бы возможность – сам бы занял его место. Но увы. Поймет мои мотивы – хорошо. Нет – значит так тому и быть.
  
– Жестокий ты, Федор. Родную кровь не жалеешь.
– Спокойная жизнь моей империи важней спокойной жизни одного человека. Мой сын ничем не отличается от остальных, а битвы закаляют характер. Я не хочу, чтобы возле трона стоял мямля.
– И все же риск есть.
– Есть, куда без него. Но я уверен, что он справится.
– Узнали что‑нибудь новое насчет похищения?
– Нет, – Канцлер досадливо поморщился. – Главный ушел порталом, а потом все на воздух взлетело. Хорошо, мы и войти‑то толком не успели, поэтому без потерь обошлись. Но немногочисленные следы однозначно тянутся в Америку.