Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Меня бесила Анна. Бесила ее ухмылка, ее взгляд сверху вниз, ее уверенность в том, что весь мир — это бутик, где она может примерить и выбросить любую эмоцию. Но в этом бешеном котле моя злость потеряла остроту. Она расплылась, стала частью общего жара. Она была здесь, рядом, и ее тело, гибкое и упругое, отзывалось на дикий ритм, как и мое. Мы не танцевали вместе. Мы танцевали рядом, но наша энергия, заряженная бушующей ненавистью и общим возбуждением от только что случившегося насилия, создавала между нами магнитное поле.
  
Сначала между нами был метр. Потом полметра. Потом лишь сантиметры, ощущаемые кожей как жар от раскаленного металла. Музыка — какой-то техно-транс с вплетенными в него гипнотическими рунными семплами — не просто звучала. Она владела нами. Она диктовала пульс, с которым колотилось сердце, частоту дыхания, самую амплитуду движений. Я забыл, кто я. Владимир, наследник, маг, скандалист. Я был просто телом. Массой мышц, костей и нервных окончаний, жаждущих продолжения этого безумия.
Моя рука, будто сама по себе, нашла ее талию. Не обняла. Легла. Твердо, властно, пальцы впились в тонкую ткань платья, чувствуя под ней пружинистый изгиб. Она вздрогнула — не от испуга, а от неожиданности, от резкости жеста. Ее глаза в свете очередной вспышки метнулись к моему лицу. В них не было прежнего холодка. Там бушевала та же буря, что и во мне. Вызов. И принятие вызова.
Она не отстранилась. Наоборот. Прижалась ко мне. Всем телом. Так плотно, будто хотела не просто сократить дистанцию, а раствориться, стереть границы, доказать, что может быть наглее, бесстрашнее. Ее спина оказалась под моей ладонью, лопатка упиралась мне в грудь. Ее бедро, в такт удару баса, встретилось с моим. Это уже не было танцем. Это была борьба. Борьба, в которой мы не знали, кто против кого. Может, мы оба — против всего этого шума и ярости. А может, мы — друг против друга, пытаясь выяснить, кто первым сломается, кто отступит, кто признает поражение.
Мы двигались, глядя друг другу в глаза. Не отрываясь. Это был уже не взгляд. Это был туннель, пробитый сквозь шум и свет, прямой канал между двумя очагами ярости и возбуждения. В ее глазах я видел отражение стробоскопов, но за ними — темную, бездонную пустоту, готовую поглотить все. Она видела то же самое во мне. Никаких масок. Никаких игр. Только голая, неприкрытая животность.
Адреналин от драки, который еще не утих, а лишь притаился в мышцах, смешался с новым, густым, сладким и опасным наркотиком. Похоть. Она стерла все. Обиды. Расчет. Даже память о том, что минуту назад я хотел ее стукнуть так же, как тех мажоров. Теперь я хотел другого. Хотел чувствовать, как под моими пальцами дрожит эта же самая кожа. Хотел сломать ее напускную холодность окончательно, не кулаком, а чем-то иным, более интимным и беспощадным.
Все моральные принципы, вся эта шелуха «что прилично», «что принято» в их золотом улье, испарились, сожженные общим пожаром. Мы были частью этого языческого ритуала, где единственным божеством было немедленное, сиюминутное удовлетворение.
Я не заметил, как моя вторая рука вцепилась в ее волосы у затылка. Не нежно. Жестко, почти больно, собирая шелковистые пряди в кулак. Я почувствовал, как ее шея напряглась, как она слегка запрокинула голову, но не в страхе — в ответном вызове. Ее губы, подкрашенные в темно-багровый, приоткрылись. Я услышал, как ее дыхание, ранее ровное, хоть и учащенное, сорвалось на прерывистый, хриплый вздох.
Я притянул ее. Сильнее. Окончательно стирая последнюю дистанцию. Наши тела слились в один изгиб, в одну линию, от лба до колен. Я чувствовал каждую линию ее тела, каждую кость, каждую мышцу, отвечающую на давление моим собственным встречным движением. Жар от нее был нестерпимым, как от печки. От меня, наверное, тоже.
Наши губы встретились.
Это не было поцелуем в том смысле, как его показывают в кино. Не было нежности, вопроса, обещания. Это было столкновение двух стихий. Яростное, жадное, соленое от пота и горьковатое от остатков алкоголя и крови (моей? ее? чужой?). Ее губы ответили с той же силой, с той же неистовой жаждой. Это была борьба. Борьба страсти с последними остатками благоразумия. И страсть побеждала сокрушительно, тотально.
Ее зубы больно коснулись моей нижней губы. Я ответил тем же, чувствуя на языке металлический привкус. Ее руки вцепились мне в плечи, не обнимая, а скорее, пытаясь удержаться, или, наоборот, вонзить в меня когти. Мои пальцы все еще были в ее волосах, направляя, владея. Наш поцелуй был лишен всякой сладости. Он был гневным. Отчаянным. Полным взаимного обвинения и взаимного же оправдания через это самое обвинение. Мы дышали друг в друга, вырывая воздух, как будто пытались задохнуться вместе и найти в этом свое последнее, извращенное удовольствие.
Закрыв глаза, я окончательно потерял связь с внешним миром. Звук музыки превратился в отдаленный гул, свет стробоскопов — в багровые всполохи под веками. Существовало только это: жар ее рта, вкус ее, жесткость ее тела, впившегося в мое, и всепоглощающая, ослепительная ярость этого момента. Мы стояли, сцепившись посреди бушующего моря тел, как два корабля, сошедшихся в битве, где абордаж стал единственно возможной формой близости.
Мы были двумя вихрями, сплетенными в один разрушительный смерч. Наш поцелуй не был проявлением нежности. Это был акт агрессии, взаимного поглощения, попытка заглушить внутренних демонов яростью плоти. Вкус ее губ, горьковатый от дорогой помады и сладковатый от вина, смешался с привкусом моей собственной крови — где-то я снова разбил губу. Но боль была лишь еще одной специей в этом адском коктейле ощущений.
Разум отключился полностью. Остались лишь импульсы, идущие от кожи к мозгу и обратно, короткие, перегретые замыкания. Мы уже не стояли на месте. Наше сцепленное тело, все еще не размыкая губ, начало смещаться. Неосознанно, подчиняясь слепому инстинкту зверя, который тащит добычу в свою берлогу. Мы двигались, спотыкаясь, натыкаясь на других танцующих, которые с пьяным равнодушием или раздражением отшатывались от нашей неистовой пары.
Где-то здесь, в лабиринте «Золотой Пчелы», были номера. Специальные, звуконепроницаемые комнаты для парочек, желающих уединиться среди всеобщего хаоса. Шелковые диваны, зеркала на потолках, магические бра, меняющие свет по настроению. Мы оба знали об этом. Это была часть легенды клуба. Но терпеть, чтобы дойти туда, сил не было. Каждая секунда ожидания была пыткой. Пламя, разожженное между нами, требовало немедленной топки, сейчас, сию секунду, иначе оно спалило бы нас изнутри.
Анна, казалось, понимала это лучше меня. Ее руки, обхватывавшие мою шею, внезапно ослабели. Но прежде чем я успел что-то подумать, она резко подпрыгнула, упруго оттолкнувшись от пола. Ее ноги обвили мои бедра с силой удава, впиваясь мне в спину. Я инстинктивно подхватил ее, мои ладони вцепились ей под ягодицы, удерживая этот внезапный, невероятный груз. Она весила ничто и все сразу. Мы не разомкнули поцелуй. Он стал только яростнее, глубже, отчаяннее, теперь, когда я держал ее на весу, а она полностью отдалась, повиснув на мне.
Я не видел дороги. Зрение застилал туман из адреналина, пота и темноты, разрываемой вспышками света. Я двигался на ощупь, уворачиваясь от мелькающих теней, спиной чувствуя холодные стены, устремляясь туда, где свет стробоскопов казался слабее, а толпа — реже. Мне казалось, я двигаюсь в самую темную часть танцпола, к его задней стене, где-то за баром, где царил полумрак и стояли какие-то забытые бочки с декором и штабеля пустых ящиков.
  
Им было плевать на всех. Мне — тем более. В этот момент во мне говорил не человек, а чистое, необузданное животное начало. Если бы кто-то встал на моем пути, попытался остановить, сказать хоть слово — я бы, не задумываясь, убил. Руками, зубами, головой. Любым способом. Разум был отключен, осталась лишь слепая, всепоглощающая потребность и ярость, охраняющая ее удовлетворение.
Наконец, спина ударилась о что-то твердое и холодное. Не зеркало, а грубую, слегка шершавую стену. Мы врезались в темный угол, забившийся между стеной и какой-то массивной колонной, обшитой черным бархатом. Сюда не долетали даже клочья света, только отдаленная вибрация басов отдавалась в камне.