Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

— Госпожа «Гюрза»? — как из-под земли появился тот, кого позвали.
Если бы бабушка хотела создать эталон армейской безысходности в человеческом облике, явившийся на ее зов мужик сгодился бы в качестве заготовки. Лет пятидесяти, сухой, как щепка, с лицом, которое, казалось, было высечено из гранита недовольства. На нём был камуфляж старого образца, вылинявший до состояния «универсального грязно-болотного» цвета. Из-под пилотки, надетой с безупречной прямотой, выбивались седые вихры. Но главное — глаза. Маленькие, свиные, пронзительные. Они смотрели на меня так, будто я был не внуком княгини, а недоделанным, бракованным снарядом, который вот-вот рванёт у него в руках.
  
— Слушай мой приказ, «Феня». Мой внук с этого момента получает позывной «Салабон». Он страстно жаждет научиться владеть всем, чему мы только можем его научить. И учить мы начнем с пробежки вокруг поместья. Думаю, десяти кругов на первый раз будет достаточно. А после — полоса испытаний для «духов».
— Эй, а чего это сразу Салабон? — обиделся я. — Хочу нормальное погоняло!
— Не заслужил еще, — сверкнула глазами княгиня. — Пока не пройдешь сержантскую полосу препятствий, даже не мечтай. А вот если и старшинскую осилишь, разрешу выбрать позывной самому.
— Ух ты… А еще, наверное, и офицерские есть, да? — я изо всех сил постарался вложить в вопрос как можно больше иронии.
— Есть лейтенантская, майорская, полковничья…
— А генеральская?
— У меня тут, по-твоему, безграничные земельные владения? — возмутилась она. — Такая только в академиях существует. И на нее соваться можно только в ранге архимага, не меньше. Но тебе пока и «духа» хватит. И как будешь проходить, постарайся себе ничего не сломать — за каждый истраченный на тебя лекарский артефакт будешь получать усиление нагрузки.
— Прозвучало ни разу не привлекательно, — засомневался я. — Может, я…
— Не может. Мой внук должен быть сильным. Твой отец оставил четкие инструкции в отношении твоей персоны, и я твердо намерена их выполнить.
— Он меня не любит, — пожаловался я.
— Зато я очень люблю.
Бабулина улыбка, больше похожая на оскал, внушала сомнения в ее искренности, но деваться было некуда. Позади Москва, бары и гулящие девки. А здесь придется превозмогать, чего я очень не люблю.
— Выполнять!
Бросив напоследок предостерегающий от всяких глупостей взгляд, княгиня потеряла всяческий интерес ко мне и удалилась, оставив меня наедине с этим образчиком военной муштры.
— Салабон, — посмотрел он на меня. Голос у него был какой-то скрипучий, будто ржавые петли.
— Вовчик, вообще-то, — попытался я вставить свои пять копеек.
— Закрыл варежку! — рявкнул он, и я инстинктивно сглотнул. — Здесь ты — Салабон. Я — прапорщик Феня. Мне призвала твоя бабушка, дай ей бог здоровья, чтобы сделать из тебя человека. Или хотя бы подобие оного. Понятно?
— Понятно, — прошипел я.
— Не слышу!
— Понятно! — гаркнул я, чувствуя, как по щекам разливается гневный румянец.
— Вот теперь понятно. Задание знаешь?
— Десять кругов вокруг поместья, потом полоса…
— Молчать! Задание знаю я! Твоя задача — бежать, когда я скажу «бежать», и ползти, когда я скажу «ползти». Всё остальное — мои проблемы. На старт! Марш!
Он не стал ничего объяснять про темп, про дыхание. Просто указал пальцем в сторону начала гигантской, как я теперь видел, просеки, которая уходила вглубь парка, огибая всё поместье.
Я вздохнул, послал мысленное проклятие всем Зотовым, начиная с основателя рода, и рванул с места. Ноги отозвались немой, но выразительной болью. Легкие, ещё не отошедшие от вчерашнего стресса, загорелись после первых же ста метров. Сердце принялось колотиться где-то в горле.
Первый круг был относительно терпимым. Я бежал, ругаясь про себя на бабушку, на Феню, на этот прекрасный мир, на горского князя Махмуда (особенно на него), на конструкторов поездов, на судьбу-злодейку. Бежал и думал: «Десять кругов… Она с ума сошла… Это же километров двадцать, если не больше…»
Феня бежал рядом. Бесшумно, легко, дыша ровно. Он не подгонял меня, не кричал. Просто был. И его молчаливое присутствие казалось хуже любых криков.
На втором круге началось. Тело, которое «дура», наконец осознало масштаб происходящего и взбунтовалось. Ноги стали ватными, в боку закололо так, будто туда воткнули раскалённую кочергу. Пот залил глаза.
— Эй, Феня… — задыхаясь, выдавил я. — А передохнуть…
— За разговоры — дополнительный круг, — отчеканил прапорщик, не сбавляя шага.
Я застонал, но заткнулся. Мысли теперь были просты и лаконичны: «Б… бабушка… стар… сука… умру… ей же хуже… будет некому… передать… её… страшные… гены…»
Третий круг. Мир сузился до тропинки перед моими глазами, до хрипа в собственной груди и до фигуры Фени, маячившего сбоку. Я уже не ругался. Я молился. Всем богам, включая древнегреческих и тех, что, возможно, покровительствовали бегунам-самоубийцам.
Четвертый, затем пятый круг. Это был предел. Я бежал, вернее, нелепо шлёпал ногами по земле, почти падая на каждом шагу. В ушах шумело, в глазах темнело.
«Сдохну, — подумал я с чистой, почти философской ясностью. — Прямо здесь. Остановится сердце. И пусть потом эта старая карга объясняет отцу, почему её внук, прошедший через крушение поезда и магическую инициацию, отдал концы на утренней пробежке».
— Не заваливайся! Ровнее дыши! — вдруг рявкнул Феня прямо у меня над ухом. — Ты же не баба на сенокосе! Дыши, Салабон!
Его окрик, как ни странно, меня встряхнул. Я попытался выровнять дыхание, сделать его глубже. И… о чудо! Стало чуть легче. Не намного, но достаточно, чтобы не рухнуть.
Шестой, седьмой, восьмой, девятый круги слились в один сплошной болевой кошмар. Но я бежал. Скрипя зубами, сплёвывая солёную слюну, но бежал.
Где-то на девятом круге случилось странное: тело, окончательно осознав, что его не пожалеют, сдалось. Боль никуда не делась, но она стала фоновой, как шум в ушах. Появилось какое-то второе, механическое дыхание. Я перестал думать. Перестал воспринимать окружающее. Просто бежал.
Десятый круг. Феня, который всё это время был моей безжалостным тенью, наконец сказал:
— Стоп.
Я остановился так резко, что едва не грохнулся лицом в грязь. Упираясь руками в колени, хрипел, как умирающий паровоз, и смотрел на землю, на которую с меня капал пот, образуя маленькие тёмные пятна.
— Ну что, Салабон, размялся? — спросил Феня. В его голосе, кажется, прозвучала едва уловимая нота… одобрения? Да нет, показалось.
— Убейте… меня… — сквозь хрипы выдавил я.
Он на секунду задумался, потом с сожалением покачал головой:
— Такого приказа не было. Теперь полоса препятствий. Вон там.
Он махнул рукой в сторону открытой калитки. То, что я увидел, заставило меня забыть о боли в ногах.
Какой дурак назвал ЭТО полосой⁈ Наверное, тот же самый, что собрал в одном месте все самые дурацкие и унизительные снаряды, которые только могли придумать злые гении военной подготовки.
Грязная, наполненная мутной водой канава. Забор из гнилых досок с колючей проволокой наверху (на безопасной высоте, но выглядело угрожающе). Стена с намёком на верёвочную сеть. Участок с покрышками, похожими на археологическую находку. И что-то вроде бревна, которое нужно было пройти, балансируя.
— Это… самая слабая? — прошептал я.
— Для Зотовых — слабая, — невозмутимо ответил Феня. — Для салабонов — в самый раз. Начинаем с канавы. Ползком, по-пластунски. Марш!
Я на подгибающихся ногах подошёл к краю канавы. Вода в ней была цвета густой болотной жижи и пахла так, будто там несколько лет хоронили несвежую рыбу. Я жалобно посмотрел на Феню. Он бесстрастно смотрел на меня. В его глазах читалось: «Ныряй, красавец».
  
Со вздохом, в котором отразилось всё моё потерянное достоинство, я плюхнулся в грязь и пополз. Холодная, вонючая жижа мгновенно залилась за воротник, в уши, в нос. Я полз, отчаянно работая локтями и коленями, периодически выплёвывая гадость и мысленно посылая бабушку в самые тёмные уголки преисподней.