Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Некоторые сидели на земле, обхватив головы руками. Другие метались, звали кого-то. Третьи просто лежали, уставившись в небо, и их неподвижность была страшнее любых криков.
Я остановился на краю этого импровизированного лагеря, переводя дух. Каждое движение отзывалось болью — в боку, где, видимо, был ушиб или трещина, в плече, ноющем отдалённым, тупым гулом после стрельбы, в горле, которое всё ещё хранило память о её неожиданно сильных пальцах. Мысли путались, плыли, как будто голова была набита горячей ватой.
  
— Здесь, — хрипло сказал я Кате, указывая на относительно сухое место под развороченным вагоном-рестораном, который висел над землёй, как гигантский гриб. — Посиди с Леной. Никуда не уходи.
Девушка молча кивнула, её глаза по-прежнему смотрели куда-то сквозь меня. Она приняла Лену из моих рук, прижала к себе, и они обе уселись на землю, слившись в один маленький, дрожащий комок страдания.
София уже подошла к центру, где двое мужчин в разорванной, но ещё узнаваемой форме проводников и охранников поезда пытались что-то организовать. Один из них, с перевязанной головой, заметил её. И в его усталом, закопчённом лице мелькнуло что-то вроде облегчения. Маг. Среди всех этих беспомощных «немых» появился маг. Даже если это была София.
Я отвернулся. Видеть, как они обращаются к ней с надеждой, было невыносимо. Я знал, что стоит за этой красивой маской. Пустота. Холод. И та неутолимая ярость, что чуть не стоила мне жизни.
— Эй, парень! — окликнул меня тот же охранник, заметив мою относительно целую форму и автомат за плечом. — Шевелишься? Поможешь пройтись, проверить хвост состава? Может, ещё кто живой застрял…
Я кивнул, не говоря ни слова. Сидеть без дела было бы невыносимо. Бездействие подталкивало бы к размышлениям. А размышлять — значит снова переживать тот взрыв, тот полёт, её пальцы на своей шее, лица бандитов в прицеле… Лучше двигаться. Лучше делать что-то простое и чёткое.
Нас собралось человек десять — самых крепких на вид выживших мужчин. У некоторых в руках были обрезки труб, куски арматуры. У меня — «Корд». Мы пошли вдоль гигантской стальной змеи, извивавшейся по откосу.
Это был путь через ад. То, что виделось издалека как хаос, вблизи оказалось тщательно выписанной картиной апокалипсиса. Вагоны были не просто опрокинуты. Их разорвало, смяло, вогнало один в другой. Стекло хрустело под ногами, как ледяная корка. Воздух гудел от мух, которые уже слетелись на пиршество.
Мы заглядывали в развороченные проёмы, кричали: «Есть кто живой?»
Ответом чаще всего была тишина. Или запах. Тот самый, тяжёлый, сладковато-медный запах смерти, который въедается в одежду, в кожу, в самое нутро и остаётся там навсегда.
Иногда отзывались. Слабый стон из-под сидений. Детский плач, который обрывался, когда мы находили его источник. Мы вытаскивали тех, кого ещё можно было вытащить. Двух женщин, зажатых между сиденьями. Старика с переломанными ногами. Мальчика лет десяти, который просто сидел в углу развороченного купе рядом с телом женщины, вероятно, матери, и смотрел в пространство, не реагируя ни на что.
Мы выносили их на носилках, сооруженных на скорую руку из дверей и одеял. Руки становились липкими. В ушах, поверх привычного звона, теперь стоял ещё и этот непрекращающийся гулкий стон — коллективный звук боли и ужаса, который исходил даже не от людей, а от самого места.
Я работал автоматически. Поднять, поддержать, передать. Не смотреть в лица. Не запоминать. Просто делать. Так проще. Так можно было отгородиться от той всепоглощающей волны отчаяния, что поднималась из груди и грозила захлестнуть с головой.
Где-то через полчаса этого кошмара — а не через обещанные охранником пять минут — с неба донесся новый звук. Низкий, нарастающий гул, не похожий на самолёт. И с запада, со стороны леса, вырвались тени. Антигравитационные платформы разрешенные к использованию только спецслужбам, бесшумные и быстрые, как хищные стрекозы. Они неслись низко над землёй, оставляя за собой завихрения примятой травы.
Спецназ Тайной Канцелярии. Они появились не с дороги, а с той стороны, откуда их никто не ждал. Их чёрная, матовая броня сливалась с предрассветным мраком, и только оранжевые полосы на плечах и головах отсвечивали тусклым светом. Они высаживались на ходу, отточенными движениями занимая периметр, их шлемы с затемнёнными визорами поворачивались, сканируя местность. В их движениях не было суеты, только холодная, безжалостная эффективность.
Вслед за ними приземлились более громоздкие платформы с красными крестами. Лекари.
Затем огнеборцы с оборудованием для тушения, которые тут же принялось заливать очаги пожара белой пеной.
Наша импровизированная спасательная операция замерла. Мы стояли, пялясь на эту, внезапно обрушившуюся с неба организованность, чувствуя себя первобытными дикарями на фоне высшей цивилизации.
К нам подошла тройка «канцеляристов». Один, судя по знакам различия на броне, старший.
— Господа, — его голос, усиленный динамиком в шлеме, был безличным и спокойным. — Просьба всем выжившим вернуться в зону сбора у локомотива. Не приближаться к обломкам. Не трогать ничего. Теперь это наша зона ответственности.
Никто не спорил. Мы, облегчённо вздохнув, побрели обратно. Усталость, которую я сдерживал движением, навалилась разом, накрыла тяжёлой, свинцовой волной. Я едва дошёл до того места, где оставил Катю и Лену, и просто рухнул на землю рядом с ними, прислонившись спиной к холодному колесу вагона.
София сидела в паре метрах от нас, на ящике из-под оборудования. К ней уже подходил офицер Канцелярии, склонившись для разговора. Она отвечала, её лицо было темно и непроницаемо. Потом указала куда-то в сторону леса, туда, где скрылись бандиты. Я видел, как офицер кивает, делает пометки на планшете. Она была своей в их мире. Я — нет.
Вокруг закипела работа. Лекари с аурой бело-зелёного света уже обходили раненых, их руки касались тел и переломы срастались, раны затягивались. Но смерть была сильнее.
К грузовым платформам начали аккуратно, с каким-то противоестественным порядком, складывать тела, укутанные в серебристые саваны. Ряды мертвецов росли с пугающей скоростью.
Я закрыл глаза, но картинки не ушли. Они плясали на внутренней стороне век. Взрыв. Её лицо. Прицел. Очередь. Тихий плач Лены.
Рядом качнулась земля — Катя придвинулась ближе, почти касаясь меня плечом. Она всё ещё молчала, но её присутствие было неким якорем в этом море хаоса. Лена, сжавшись калачиком, уже дремала у неё на коленях, измазанное слезами и грязью лицо казалось теперь мирным.
Мы сидели. Ждали. Казалось, прошла вечность. В реальности — может, час. Небо на востоке стало совсем светлым, окрасив дым от пожаров в грязно-розовые и сизые тона.
Пришёл тот же офицер, уже без шлема. Суровое, обветренное лицо, коротко стриженные волосы.
— Господа, — сказал он, обращаясь ко всей группе. — Сейчас будут организованы транспортные платформы для эвакуации в Тамбов. Раненых отправят первыми. Остальных — по мере возможности. Просьба сохранять спокойствие и следовать указаниям.
Его взгляд скользнул по нам, по моему автомату, задержался на лице Софии, и в его глазах что-то мелькнуло — не то уважение, не то опаска. Потом он развернулся и ушёл.
Я взглянул на Софию. Она смотрела прямо перед собой, на догорающие обломки, и в её профиле, освещённом утренним светом, не было ничего человеческого. Только холодная, отстранённая ярость и… удовлетворение? Нет, не то. Скорее, знание. Знание того, что игра только начинается, и что цена за наше выживание ещё не назначена. И что платить, как всегда, придётся мне. Потому как я не успокоюсь, пока не найду и не покараю тех, кто это устроил. А сейчас оставалось только ждать…
    
Глава 20
 
— Ваше Сиятельство, — подошел ко мне высокий, крепко сложенный мужик с полковничьими погонами и служебным рвением в глазах. — Позвольте представиться: барон Алексей Филиппович Извольский, глава Тайной Канцелярии города Новоархангельска.