Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Время окончательно потеряло смысл. Я спал, когда падал от усталости, прямо на полу, привалившись спиной к стене и сжимая в руке меч. Просыпался от малейшего шороха и снова шел. Жрал крыс, которых ловил в темноте – научился слышать их за три шага, бросаться и ломать хребет одним движением. Эфир тратил только на усиление тела и на редкие вспышки огонька, чтобы не забрести в тупик и не рухнуть в один из многочисленных провалов, что постоянно встречались мне на пути.
  
Тело менялось. Я чувствовал это каждой клеткой. Мышцы перестали ныть после каждого боя, суставы двигались мягче, быстрее. Я стал замечать, что вижу в темноте чуть лучше, чем в первый день – не глазами, а будто кожей, волосами, нервами. Я чувствовал движение воздуха, тепло стен, холод сквозняков. Я стал частью этой темноты, и она перестала быть мне врагом.
Очередной зал встретил меня запахом железа и старой крови. Я зажег огонек на секунду – пол был усеян костями. Человеческими. Много, очень много, вперемешку с обломками оружия и доспехов. Кто‑то здесь уже побывал до меня. Кто‑то не дошел.
Я перешагивал через черепа, стараясь не наступать на кости – они хрустели, и звук разносился по залу, пугая меня самого. В центре зала стоял саркофаг. Огромный, каменный, с крышкой, которая была сдвинута.
Из саркофага пахло смертью – настоящей, древней, тяжелой.
Я хотел обойти его по краю, но не успел. Крышка саркофага вздрогнула и с грохотом рухнула на пол. Из темноты внутри поднялось то, что было когда‑то человеком. Оно было выше меня на две головы, в золотой маске на лице и с мечом в руке, который не тронула ржавчина.
Страж.
Я побежал.
Не от страха – просто драться с этой тварью в темноте, когда под ногами валяются кости, а вокруг неизвестность, было самоубийством. Я бежал к выходу из зала, слыша за спиной тяжелые шаги и звон доспехов.
Страж двигался медленно, но неумолимо. Я выскочил в коридор и понесся по нему, не разбирая дороги. Ловушки щелкали у меня за спиной, но срабатывали уже на стража – я слышал свист дротиков, грохот падающих плит, но шаги не прекращались.
Я петлял по коридорам, как заяц, и вдруг понял, что бегу не наугад. Я знал эти повороты. Я чувствовал их. Я запоминал путь на уровне костей, на уровне инстинктов, и теперь темнота вела меня туда, где можно спрятаться.
Я нырнул в щель между стеной и упавшей колонной, забился в угол и замер, погасив дыхание. Страж прошел мимо через минуту. Я слышал, как звенят его доспехи, как скрежещут по камню подошвы. Он остановился в двух шагах от меня, повернул голову в золотой маске… и пошел дальше.
Я сидел в щели и ждал, пока шаги стихнут. Потом ждал еще. Потом просто сидел, приходя в себя, и чувствовал, как во рту пересохло от страха и бега.
Я не помнил, когда в последний раз так боялся. Наверное, никогда.
Я выполз из укрытия и пошел обратно. К саркофагу. Потому что там, в зале с костями, был другой выход, который я заметил, когда убегал. И потому что мне нужно было оружие получше, чем ржавый меч.
Зал встретил меня тишиной. Саркофаг стоял пустой, крышка валялась на полу. Я прошел к тому месту, где страж лежал веками, и зажег огонек.
Внутри саркофага, на дне, лежал кинжал. Короткий, с рукоятью из слоновой кости, украшенной золотом. Лезвие блестело, как новое. Я взял его – и эфир в груди дрогнул. Кинжал был заряжен. Слабо, едва заметно, но магия в нем еще жила.
Я засунул кинжал за пояс, оставив и ржавый меч на всякий случай, и пошел к другому выходу.
Дальше были просто коридоры. Много, бесконечно много коридоров, залов, тупиков, лестниц вверх и вниз. Я перестал считать повороты, перестал различать день и ночь, сон и явь. Я просто шел, жевал крыс, пил воду, которую находил в каменных чашах в каких‑то залах, и слушал темноту.
Мумии попадались реже. Они будто чувствовали, что я стал опасен, и обходили стороной. Или я просто научился обходить их – слышал за три поворота и менял маршрут.
Я перестал быть человеком, который забрел в гробницу. Я стал ее частью. Я двигался бесшумно, думал быстро, реагировал мгновенно. Эфир в теле теперь расходовался экономно, только на самое нужное, и я чувствовал, как мои мышцы становятся крепче без всякой магии – просто от постоянной борьбы за жизнь.
Однажды я наткнулся на зал, полный статуй. Они стояли рядами, изображая воинов в древних доспехах, и от них пахло магией. Старой, спящей, но живой. Я обошел их по стене, стараясь не дышать, но одна статуя скосила на меня глаз.
Каменный зрачок дрогнул и повернулся.
Я рванул к выходу, но статуи уже оживали. Камень скрипел, осыпалась пыль, и тяжелые фигуры делали первые шаги. Я бежал, слыша за спиной топот каменных ног, и вдруг понял, что не боюсь. Совсем. Тело знало, что делать, и делало это без участия мозга.
Я петлял, уворачивался, нырял в проходы, где статуи не пролезали. Одна из них застряла в дверном проеме и рухнула, разбившись на куски. Я перешагнул через каменную голову и побежал дальше.
Когда погоня отстала, я остановился перевести дух и вдруг понял, что улыбаюсь. Губы сами растянулись в усмешке, и я не сразу понял, что это – радость. Чистая, животная радость от того, что я жив, что я быстрее, сильнее, умнее этих каменных тварей.
Я провел языком по зубам и почувствовал привкус крови – то ли крысиной, то ли своей, уже не разобрать. Во рту было сухо, в горле першило от пыли, но я стоял и улыбался в темноте, сжимая в одной руке ржавый меч, а в другой – древний кинжал.
И пошел дальше. Все равно я рано или поздно найду выход, и тогда придет время мести. Сладкой, с привкусом смерти и тлена…
  
Глава 24  
 
Коридоры становились шире, потолки выше. Гробница будто дышала, открывая передо мной новые залы, новые ловушки, новых тварей. Я перестал удивляться. Просто реагировал. Просто жил.
Нашел еще один зал с водой – небольшое подземное озеро, в котором что‑то плескалось. Я не стал проверять, что именно. Набрал воды в ладони, напился и пошел дальше, держась подальше от берега. Можно было бы создать воду эфиром, но, во‑первых, его следовало экономить – тут он крайне хреново восстанавливался. А во‑вторых, магическая вода плохо утоляла жажду. Вроде и пьешь, а все равно пить хочется.
Я потерял счет крысам, которых сожрал. Потерял счет мумиям, которые превратились в труху под моим мечом. Потерял счет дням и ночам, которых здесь не было. Осталось только движение вперед, сквозь темноту, сквозь страх, сквозь боль.
Теперь я спал урывками, по десять‑пятнадцать минут, прислушиваясь к окружающему даже во сне. Просыпался от малейшего изменения в тишине и сразу был готов драться или бежать. Руки сами находили оружие, ноги сами несли в нужную сторону.
Я перестал замечать запах собственного тела – чистота приманивала всяких гадов, поэтому не чистил себя, источая запах гнили и пыли, который въелся в одежду. Перестал чувствовать голод как мучение – просто как сигнал, что надо поесть. Перестал бояться.
Страх ушел. Вместо него пришло что‑то другое. Холодное, спокойное, очень внимательное. Я смотрел в темноту и видел не пустоту – я видел путь. Я слушал тишину и слышал не безмолвие – я слышал дыхание гробницы.
В очередном зале я нашел алтарь. Черный камень, иссеченный письменами, и на нем – чаша с темным, загустевшим маслом какого то странного бурого цвета. От чаши пахло эфиром. Настоящим, живым, густым. А еще кровью – не живой, старой, но почему то манящей. Я стоял и смотрел на нее, и пальцы сами сжимали рукоять кинжала.
  
Взять? Не взять? Это могла быть ловушка. Самая главная, самая хитрая.
Я постоял, прислушиваясь к себе. Тело молчало – не чувствовало опасности. Тишина была ровной, плотной, без дыр. Я медленно протянул руку и взял чашу.
Ничего не произошло.
Я поднес чашу к губам и выпил залпом. Оно было горьким, обжигало горло, текло в желудок горячей волной. И через секунду эфир в груди вспыхнул, как пожар.