Его Сиятельство Вовчик. Пенталогия (СИ)

Отец как‑то сразу поскучнел, а вот дамочка наоборот, явно приготовилась к драке. Не перестарался ли я?
– Сашенька, – с широкой улыбкой, похожей на оскал, поприветствовала ее мама.
– Наташенька, – вторила та, расплываясь в ответной улыбке.
Вот только доброты и тепла в их голосах не было и грамма. Так они знакомы, что ль? И кажется, очень даже хорошо знакомы.
В воздухе отчетливо запахло дракой и пиздюлями – вон как обе напряглись. И чего это батя потихоньку смещается к двери? Он что‑то знает? И как это я вдруг оказался между ними⁈
  
Бежать, срочно бежать! Шалость ни хрена не удалась!!!
МА‑А‑АМА!!! В смысле, ПАПА!!!
Но было уже поздно…
  
Глава 7  
 
Две прекрасные дамы сверлили друг друга взглядами.
– Рада тебя видеть.
– Я тоже. Соскучилась неимоверно.
– О, взаимно! Страшно подумать, мы же не виделись… Сколько, лет десять уже?
– Двенадцать. А будто бы только вчера…
– Точно! Вот, помнится, сидели мы в том самом небольшом кафе на Набережной, и тут к нам подкатил какой‑то напыщенный индюк…
Я следил за их оживленным диалогом и понимал: все это ложь. Ни хрена они друг дружке не рады. У обеих глаза сверкают, на лицах улыбки готовы в любую секунду превратиться в злобные оскалы… Того и гляди, вцепятся в глотки!
А батя потихоньку пробрался к самым дверям – готов в любой момент выскочить, оставив меня тут одного. Подлый трус!!!
– А это, значит, твой сын? – наша гостья переводит горящий взгляд на меня.
– Да, младшенький мой. Герой империи уже.
– Ах, постой‑постой! Верно ведь, я же трансляцию из дворца смотрела. Сама, увы, приехать не смогла, эксперимент важный шел, а вот увидеть увидела. Ну, хорош, хорош… Прямо красавец. Не женат?
– Но‑но! Молод он еще для тебя. А вздумаешь уделить ему излишнее внимание, сама знаешь, что будет!
Та мгновенно вспыхнула, будто только и ожидала повода броситься в атаку.
– Вот как⁈ И что же ты мне сделаешь, госпожа «Заучка»?
– Морду набью, госпожа «Пробирка»!
– Ах ты гадина!!!
– Двуличная дрянь!!!
Дверь тихо скрипнула. Все, батя свалил. Предатель!!!
Но я тоже хочу свалить, потому что нельзя становиться между двумя обозленными женщинами, выясняющими отношения. Даже если одна из них твоя мать.
– Ушел? – обернулась мама.
– Ага. Удрал, как и всегда.
– Бабник, – вдруг засмеялась она и… обняла эту… как ее… У меня от страха, признаюсь, память отшибло.
– Соскучилась по тебе, жуть!
– И не говори. А этот все так же тебе глазки строит.!
– Но выбрал‑то в итоге он все‑таки тебя.
– Так и шла бы второй женой.
– Тогда не захотела, а сейчас… Перегорела как‑то.
Мама с укоризной попеняла ей:
– Так и останешься старой девой.
– Почему же? Вон, стоит кавалер и глаз не сводит с моей груди. Глядишь, и мне перепадет простого человеческого счастья.
– Кхе‑кхе… Дамы, может, я пока пойду, а? Вам есть, о чем поговорить, и без меня…
Я понял, что лишний на этой встрече, и есть вариант остаться крайним.
– Сначала дело, а потом тело, – провела эта… языком по своим губкам так, что я сразу перехотел уходить.
– Развратница, – игриво толкнула ее в бок мама. – Хватит моего сына соблазнять.
– Да он сам кого хочешь соблазнит! Посмотри на него, породу не скроешь. Поэтому сейчас я им… займусь.
– И что на этот раз?
– Федя попросил устроить ему экспресс‑закачку египетского языка. Поэтому ты пока посиди, мы быстро справимся.
– Хорошо, – покладисто кивнула мама и отошла от нас.
– А ты, кавалер, садись‑ка вот сюда, – похлопала она по диванчику. – А лучше вообще ложись. Так тебе потом легче будет.
Мне сказали – я сделал. Подошел, лег. Она присела рядом, в кресло, стоявшее напротив, так, что коленки оказались прямо возле моего лица.
Красивые, скажу я вам, коленки! И если она чуть раздвинет ноги, я увижу ее нижнее белье.
Она будто услышала мои мысли. Усмехнулась, села поудобней и… чуть раздвинула ноги.
Алярм!!! Держите меня семеро!!! Оно голубенькое!!! Кажется, теперь это мой любимый цвет.
– Расслабься, – положила она руку мне на голову.
Глупее слов в такой ситуации и придумать нельзя! Какой, на хрен, расслабься, если у меня поднялось все, включая волосы на ногах⁈
На грудь лег светящийся камешек.
– Насмотрелся? – улыбнулась она.
– Нет еще. Век бы глаз не отводил, – признался я.
– Хорошо. Потому что это твоя последняя радость за этот день.
Одна ее рука легла на камень, вторая была на моей голове, легкое дрожание эфира – почти незаметное. И тогда пришла боль.
Сначала это было похоже на слабый разряд статического электричества. Лёгкое покалывание, от которого дёрнулся уголок рта. Я хмыкнул. Гостья подняла бровь, но ничего не сказала.
Ощущение усилилось. Перестало быть покалыванием. Стало жжением. Жжение перешло в чувство, будто мне в висок медленно, с извращенным наслаждением, вкручивают раскалённое сверло.
Я стиснул кулаки так, что, кажется, услышал хруст.
– Терпи, – коротко бросила она.
И тут началось.
Слова. Нет, не слова – обрывки, осколки, визгливые, шипящие, гортанные звуки посыпались в мою голову, как щебень из опрокинутого самосвала. Я не слышал их ушами. Они возникали прямо в черепной коробке, проходя сквозь мозг, как сквозь мясорубку.
«Семен… пер… маа… херу… анх… уджа… сенеб…»
Бессмыслица. Какофония. Каждое слово било по затылку изнутри, отдаваясь в глазах слепящими вспышками. Я зажмурился, но это не помогало. В темноте под веками замелькали образы – не мои, чужие. Папирус с иероглифами, проплывающий перед глазами так быстро, что строчки сливались в сплошной чёрный узор. Чьи‑то руки, выводящие эти знаки тростниковой палочкой. Лицо жреца в белом, с подведёнными глазами, беззвучно шевелящее губами. Пирамида на закате, отбрасывающая длинную тень.
– А‑а‑а‑а! – вырвалось у меня. Я не хотел кричать, но это было сильнее меня.
– Тихо, – шикнула Пушкина. – Не драматизируй.
Не драматизируй. Легко ей говорить! Она сидит в кресле, расслабилась, а у меня в голове сейчас поселился целый Древний Египет со всеми его храмами, фараонами и тысячелетней историей! Фразы сыпались градом, перекрывая друг друга, сталкиваясь, путаясь.
«Я иду к горизонту… Хлеба и пива для Ка… Да будет жив, здоров и силён… Осирис великий, владыка вечности…»
Я заскрипел зубами. Слюна потекла по подбородку – но плевать. Я уже не контролировал тело. Меня колотила крупная дрожь, пальцы судорожно вцепились в диван, ногти, кажется, прорывали обивку. В глазах то темнело, то вспыхивали уже не искры, а целые фейерверки.
Больше всего это походило на то, как если бы мне в череп заливали расплавленный металл, и он растекался по извилинам, заполняя каждую складку, каждый уголок, выжигая всё лишнее и вплавляя в мозг эти чужеродные, шипящие, гортанные конструкции.
Сколько это длилось? Мне казалось – вечность. Я успел прожить десять жизней древних египтян, перевести миллион папирусов, переговорить с тысячей фараонов, проклясть всех богов египетского пантеона и их создателей. Я уже не помнил, как меня зовут. В голове бушевал ураган из «анх», «маат», «ба» и «ка», мешаясь с русскими матюками, которые я посылал мысленно в адрес изобретателя этого артефакта.
И вдруг – щёлк.
Всё кончилось. Ровно, чётко, будто кто‑то повернул выключатель. Боль исчезла моментально, оставив после себя только гулкую, звенящую пустоту в голове. Глаза открылись сами собой. Камень на подставке больше не давил, не жёг, а просто лежал, мутный и безобидный.
Я моргнул. Комната была та же. Мама сидела поодаль в кресле, что‑то читая на магофоне. Графиня смотрела на меня, не мигая, будто пытаясь загипнотизировать.
  
Настенные часы показывали, что прошёл ровно час. Час. Мне же показалось – неделя.
– Ну? – спросила она, стряхивая с меня остатки развалившегося артефакта. – Как самочувствие?