Дело собаки Баскервилей
Уотсон обрадовался было этим нежданным похвалам, ведь знаменитый сыщик обычно обходился с ним строже:
Я впервые услышал от Холмса такое признание и должен сказать, что его слова доставили мне огромное удовольствие, ибо равнодушие этого человека к моему восхищению им и ко всем моим попыткам предать гласности метод его работы не раз ущемляло мое самолюбие. Кроме того, я был горд тем, что мне удалось не только овладеть методом Холмса, но и применить его на деле и заслужить этим похвалу моего друга.
Но радоваться Уотсону рано: когда Холмс благодарит доктора за то, что его выводы служат ему хорошим стимулом, тот быстро понимает, к чему идет дело:
Холмс взял палку у меня из рук и несколько минут разглядывал ее невооруженным глазом. Потом, явно заинтересовавшись чем-то, отложил сигарету в сторону, подошел к окну и снова стал осматривать палку, но уже через увеличительное стекло.
— Не бог весть что, но все же любопытно, — сказал он, возвращаясь на свое излюбленное место в углу дивана. — Кое-какие данные здесь, безусловно, есть, они и послужат нам основой для некоторых умозаключений.
— Неужели от меня что-нибудь ускользнуло? — спросил я не без чувства самодовольства. — Надеюсь, я ничего серьезного не упустил?
— Увы, дорогой мой Уотсон, большая часть ваших выводов ошибочна. Когда я сказал, что вы служите для меня хорошим стимулом, это, откровенно говоря, следовало понимать так: ваши промахи иногда помогают мне выйти на правильный путь.
Благодарить компаньона за то, что своими бессчетными промахами он помогает приблизиться к истине, — честно говоря, сомнительный комплимент. А ведь это и стоит за характеристикой «проводник света», которую Холмс дает Уотсону. Его способность «стимулировать» размышления Холмса напрямую связана с его собственным глубоким непониманием того, что происходит вокруг.
* * *Тем не менее трудно не согласиться с Холмсом, если присмотреться к тому, как Уотсон в этой повести ведет расследование. Он приходит к ошибочным заключениям не только о трости доктора Мортимера, он вообще ничего не понимает в происходящем, по крайней мере — если смотреть глазами Холмса.
Конечно, Уотсон вместе с сэром Генри выясняют-таки причины таинственного поведения Бэрриморов и узнают, что связывает семью дворецкого с каторжником Селденом. Но этот успех, который объясняется в обшем-то собственным признанием Бэрримора, — в числе немногих моментов книги, когда Уотсон оказывается прав; в основном же он попадает пальцем в небо.
Так, он не в состоянии самостоятельно разгадать, что за таинственный персонаж скрывается на болотах, — хотя это его друг Холмс: доктор прибегает к помощи Френкленда, а потом, напав на след незнакомца, выдает себя, прежде чем догадывается, с кем имеет дело, — бросает на видном месте окурок.
Еще Уотсон не в силах разобраться в отношениях, связывающих жителей этой местности. Он не понимает, что Стэплтоны — супружеская пара, что натуралист крутит роман с Лорой Лайонс, а сам состоит в родстве с семейством Баскервилей.
Уотсон не просто ничего не понимает в делах, которые вокруг него творятся, — он проявляет преступную невнимательность, которая могла стоить жизни Генри Баскервилю. Ведь именно в тот момент, когда он перестал присматривать за баронетом, Генри мог подвергнуться нападению гигантского пса — по крайней мере, так считает Холмс; животное в итоге нападает не на баронета, а на Селдена лишь из-за того, что его сбил с толку запах одежды Баскервиля.
Итак, Уотсон все время, мягко говоря, не совсем правильно понимает происходящее, а значит, читателю предлагается текст, ключевая черта которого (правда, она выявится только в конце книги) — недальновидность повествователя [17]. Уотсон заблуждается и одно за другим скармливает читателю недостоверные свидетельства — следовательно, трудно полностью доверять и его окончательной версии, в которой он с готовностью принимает на веру выводы, сделанные его другом-сыщиком.
* * *Вопрос о надежности повествователя в «Собаке Баскервилей» встает особенно остро потому, что Уотсон часто передает слово другим персонажам — которые, в свою очередь, становятся повествователями, — перекладывая на них и ответственность за изложение событий. Их показания, однако, не всегда можно проверить, даже если об истинности сказанного свидетельствуют какие-то дополнительные факты.
Один из самых характерных примеров такой передачи полномочий — рассказ доктора Мортимера в начале повести. Очевидно, что доктор — не единственный, кто видел тело Чарльза Баскервиля, но только он заметил неподалеку от трупа собачьи следы, на которые, что любопытно, не счел нужным обратить внимание полицейских:
Судя по тому, как дрожал голос у доктора, он сам был глубоко взволнован своим рассказом. Холмс подался всем телом вперед, и в глазах у него вспыхнули сухие, колючие искорки — верный признак проснувшегося интереса.
— Вы сами их видели?
— Точно так же, как вижу вас.
— И ничего об этом не сказали!
— А зачем?
— Неужели, кроме вас, их никто не видел?
— Они были шагах в тридцати от тела, и на них, вероятно, просто не обратили внимания. Я бы сам ничего не заметил, если б не вспомнил легенду.
Дальше роль повествователя, которую Мортимер исполнял на протяжении нескольких страниц, переходит к другим персонажам. Но его рассказ сыграл определяющую роль в расследовании, потому что именно Мортимер выдвинул гипотезу о причастности собаки к делу и вообще мысль об убийстве. И все расследование Холмса, включая выводы, к которым он приходит, опирается на достоверность этого ключевого свидетельства. Допустим, Мортимер по той или иной причине дал неточные сведения — например, приняв за следы собаки отпечатки лап другого животного, — тогда вся версия, выстроенная нашим сыщиком, рушится. Это еще одна демонстрация того, как важно не упускать из виду, что мы имеем дело с субъективными свидетельствами.
* * *Проблема состоит в том, что сомнения относительно достоверности слов доктора Мортимера в такой же мере касаются и других персонажей этого дела, каждый из которых в какой-то момент рассказывает свою часть истории, за исключением Селдена — его, что немаловажно, мы ни разу не слышим, — да еще собаки.
Так, мы вынуждены верить на слово Генри Баскервилю, когда он рассказывает о своей жизни до приезда в Девоншир, чете Бэрриморов с их историей о Селдене, супругам Стэплтонам, поведавшим историю своей жизни до приезда на Дартмурские болота, рассказу Лоры Лайонс о том, как она назначила встречу Чарльзу Баскервилю, и, наконец, Френкленду, который объяснил, почему отказывается общаться с Лорой.
Впрочем, рассказы самого Шерлока Холмса тоже не следовало бы слепо принимать на веру, если учесть, сколько раз (мы сами это видели) он совершал ошибки, в том числе и в этой повести. О правдивости слов сыщика можно судить по его отговорке о неких делах, которые он якобы должен закончить в Лондоне, пока его друг в одиночку будет охранять Генри Баскервиля. В общем, непонятно, почему к высказываниям сыщика, в отличие от остальных персонажей, следует относиться с особым доверием.
Как бы ни был Шерлок Холмс умен и каких бы успехов ни добился в некоторых своих расследованиях, он остается просто персонажем, таким же, как и остальные. Его представление о подоплеке свершившихся событий — в том виде, в каком оно подано нам в конце повести, — просто одна из возможных точек зрения, бесспорно, интересная, ведь сыщик сам вел расследование, но она не исключает существования других, не менее правдоподобных версий.
* * *Передача Уотсоном роли повествователя другим персонажам не снимает с него ответственности, поскольку каждое из свидетельств пересказывается и, конечно, осмысляется самим доктором. Однако вследствие этого еще больше снижается достоверность показаний Уотсона, и наше доверие к его словам тает.