Знак Огня 2 (СИ)

— Ого! — я не стал выделываться, я просто вздохнул и понял, что сегодня Амба вновь будет мной гордиться, — и когда ж ты всё успеваешь-то?
— Просто хобби это у меня такое, — объяснила она, принимаясь за картошку, — кто-то кактусы выращивает, кто-то вяжет, кто-то в компьютер играет, а я — вот так! Да и что тут ещё делать-то, особенно зимой!
Я сидел и следил за её лёгкими движениями, и всё было понятно, пока вместо толкушки для картофельного пюре не взяла она в руки миксер и не начала им орудовать в кастрюле с картошкой, то подбрасывая туда сливочного масла, и постепенно подливая то одно, то другое.
  
— Первый раз вижу, — дождавшись выключения миксера, сказал я, — чтобы вот так пюре делали. Максимум — через сито протирали, это было.
— И очень-очень зря! — строго ответила мне Алёна, она была вся в работе, — так картошка очень воздушная получается, лёгкая, а самое главное — не дубеет она, стоит ей чуть остыть, всё такая же мягкая и свежая! И на второй день тоже!
— А если блендером? — тут же подал рацпредложение я.
— Нет, — озабоченно отозвалась Алёна, — тогда клейстер получается. И это, Данила, не отвлекай меня минут пять хотя бы, у меня финиш! А потом накрыть ещё надо!
Я послушно заткнулся и стал следить за ней, вообще очень интересно следить за любым человеком, который делает что-то мастерски. Кастрюля с картофельным пюре сразу отправилась на мангал, на дальнюю его часть, где жар углей будет задевать её совсем чуть-чуть, чтобы не остыла, потом Алёна схватилась за ленты тонкого теста, что буквально только что, перед картошкой, были выложены на горячую плиту, где они подсохли и даже немного приготовились, и быстро-быстро начала нарезать их на лапшу, потом всё это так же резво отправилось в котёл с бульоном, а ещё резалась зелень, а ещё сам собой очищался от продуктов стол и наполнялся чистой посудой на чистую же скатерть, которая непонятно откуда и взялась, и всё это было настолько легко и свободно, что я боялся пошевелиться, лишь бы не помешать ей, не сбить её с толку.
Но женщины вообще могут быть настолько многозадачными, куда уж нам, мужикам, что Алёна со этим всем справилась легко, даже не поняв, что совершила небольшой подвиг.
— А твои где все? — стоило только ей остановиться, чтобы окинуть взглядом стол, спросил я. — Чего не идут-то?
— Да болеют, — вздохнула она, — отойти не могут, после вчерашнего. Я вот думаю, сильно их звать или нет? Или потом каждого с ложечки покормить отдельно?
— Сильно, — и я постарался сказать это как можно авторитетнее, — очень сильно, дядю Митю особенно. Для него этот бульон сейчас — лучшее лекарство. Так что можешь не церемониться, он тебе потом ещё спасибо скажет.
— Ну, посиди пока, — улыбнулась она, — мне и себя в порядок привести хочется, и бабушку с дядей растолкать. Но я быстро!
— Давай, — согласился я и вышел вслед за ней во двор, потому что сидеть в беседке и нюхать всё это не было уже никаких сил, даже воспоминания о вчерашнем обжорстве помогали мало.
Во дворе я затеял ещё раз умыться, но уже до пояса, просто потому что только чистая рожа и руки не давали ощущения свежести, было неуютно в таком виде садиться за стол, хорошо было бы вообще домой сбегать, переодеться, но уже не успею, наверное, ладно, обойдусь и так, тем более что и воды в уличном умывальнике было ещё много, и полотенце, персонально для меня здесь повешенное, я сильно угваздать не сумел.
В общем, когда они, втроём, полным составом, уже через десять минут вышли из дома, я всё успел и теперь сидел на уличной скамейке босиком, скинув рабочую куртку, в закатанных до колена штанах и в футболке, да принимал воздушные ванны, широко раскинув руки, стараясь проветрить не столько себя, сколько эту самую футболку, и у меня вроде бы получалось, ведь потеть мне сегодня почти не пришлось.
— Тапочки! — Алёна всё заметила сразу и захватила для меня из какого-то ящичка в коридоре чистую гостевую обувь, да заторопила своих, немного укоризненно рассказывая им что-то о разбухающей в бульоне лапше, и что надо с недугами надо бороться, и что уже через пятнадцать минут им будет много легче.
Дядя Митя был зеленее зелёного, и было ему очень плохо, и это не было обычным похмельем, да и Дарья Никитишна выглядела ненамного лучше, и на возраст это тоже было не списать, зато вот Алёна успела навести красоту, она посвежела не хуже меня, это я тоже заметил.
— Держи! — и я с некоторым сожалением, ведь так приятно было держать босые ноги на траве, обулся, и подхватил покачнувшегося дядю Митю под локоть, оставив на Алёне одну бабушку, да осторожно потащил тяжело дышащего мужика в беседку.
И там мы усадили их рядом, чтобы оба больных были под одновременным надзором, мне же указали на место напротив, через стол, а потом Алёна, оставив нас глядеть друг на друга, принялась наливать и накладывать.
Я же сейчас смотрел на болезных и всё яснее понимал, что это не просто так, это не возраст у одной и не похмелье у второго, это именно привет от тёти Зины, зря я вчера всё-таки ограничился только моральным внушением, чистоплюй несчастный, нужно было добавить им и физически, нужно было прижечь их так, чтобы надолго, чтобы до конца жизни, чтобы помнили и не забывали, сволочи.
И Никанор этот чёртов, заперся же в подвале, хватило ума, а ведь тут даже не лечебная магия нужна, здесь именно борьба с последствиями зла, я ведь это уже ясно вижу, что на одном, что на второй, но что в таких случаях делают — не знаю, и это бесило меня больше всего.
— Ну-ка, — я встал и, плюнув на конспирацию, накрыл выставленные перед болезными малые пиалушки с одним только чистым бульоном своими руками, да закрыл глаза. Уверен в успехе я не был, ведь та гадость, которой наградила их тётя Зина, успела пропитать тело каждого из них, а единственный доступный мне пока метод с выжиганием зла тут был неприменим, да и боялся я, это ж живые люди, тут нужно было действовать тоньше, и действовать изнутри, и еда подходила на роль лекарства лучше всего.
Я постарался поделиться с бульоном своей силой, своим желанием помочь, и он даже забулькал тихонько под моими ладонями, принимая моё тепло, и неожиданно у меня получилось, у меня вышло, совсем как с печкой пару часов назад, он стал живым и добрым, и я открыл глаза, широко и с облегчением улыбнувшись.
— Вот теперь, — сказал я смотревшим на меня во все глаза болезным, — пробуйте.
— А мне? — Алёна быстро сориентировалась, хоть и глядела на меня очень удивлёнными глазами.
— А нам не надо, — махнул я рукой и сел, нисколько не жалея о своей выходке, — мы и так хорошие, особенно ты.
И я опустил глаза в свою тарелку, чтобы не переглядываться с ними, да с удовольствием принюхался. То, что поставила передо мной хозяйка в глубокой тарелке, было больше похоже на заграничный рамен, чем на наш родной суп, ведь от петуха там остался только бульон, зато в нём плавали пластинки тонко нарезанного отварного мяса, да много, и две половинки сваренного в мешочек яйца, и лапша была та самая, домашняя и очень вкусная, и было её в меру, в общем, я добавил туда большую охапку мелко нарезанной зелени, поперчил чёрным перцем, потом, стараясь не смотреть на Алёну, капнул ещё соевого соуса, да и принялся есть, стараясь разве что не слишком быстро работать ложкой.
— Фу-ух! — наконец, прервав общее молчание, ведь ели мы по-крестьянски, серьёзно и тихо, без болтовни и без чавканья, поболтать и за чаем можно, выдал дядя Митя, — фу-ух! Отпустило! Как живой воды выпил, в самом деле! Фу-ух, как хорошо-то стало! И пот прошиб!
  
Я глянул на него и увидел, что вот был совсем недавно дядя Митя сине-зелёный, а теперь стал красный, и начал он дышать легко и свободно, всей грудью, и взгляд его оживился, осмысленным стал наконец, хоть и немного виноватым при этом.
— Ещё будешь? — тут же подкинулась с места Алёна, а сидела она рядом со мной, слева, с той стороны, где мангал и кастрюли.
— Потом, — согласился дядя Митя, вытирая обильный пот со лба, — только чуть позже, это сначала доем. И потом ещё раз тоже буду. Но ты сиди, солнышко, я себе сам добавлю, если что.