При попытке выйти замуж
И понеслось. Владельцы иномарок, стоящих во дворе, бодро выскакивали к микрофону, выливали на Юрия Сергеевича один ушат грязи за другим, и конца этому видно не было.
Особо хорош был Михаил Федорович Кузякин, известный правдолюб и смельчак:
— Сегодня у нас есть уникальная возможность сказать в лицо Юрию Сергеевичу все, что мы о нем думаем. Не шушукаться за спиной, не переглядываться, а прямо и честно выплеснуть накопившиеся претензии. Тот зажим, тот диктат, тот… ну, в общем, те ежовые рукавицы, в которых он держал редакцию, наконец сброшены. «Вечерний курьер» начинает новую жизнь, я чувствую, как повеяло свежим ветром. Наш коллектив достоин мудрого и чуткого руководства. Поздравим друг друга.
Отметился и Майонез:
— Какие вопросы задавал нам, мне, как руководителю отдела главный редактор? Дикие! «Зачем вы пишете о том, что задержана шайка контрабандистов? Зачем о поддельной водке? О рейде налоговой полиции?» Всем понятно — зачем, а ему непонятно.
Мохов не досидел до конца редколлегии и, сославшись на «срочный звонок» вышел из зала и больше уже не вернулся. Серебряный между тем разглагольствовал о «позорном бегстве», о том, что гадить мы все горазды, а слушать правду не каждому под силу. Вероятно, он бы многое еще сказал, если бы не Гуревич. Всю редколлегию Пьер занимался изучением своих кроссовок, теребил шнурки, завязывал и развязывал из них бантики и, наконец, намертво связал шнурок левой кроссовки со шнурком правой. В этот момент ему захотелось пересесть к нам поближе, потому что фраза Серебряного об «ответственности руководителя печатного издания за судьбу страны» почему-то задела его за живое. Гуревич решил обсудить этот тезис с нами. Перемещаться со связанными шнурками — задача не из легких даже для нормального человека, не говоря уже о Гуревиче, который и без дополнительных ограничений не умеет ходить по прямой. И когда Пьер в своих путах дернулся в нашу сторону, он мастерски опрокинул стул, на котором сидела спецкорша общества полоумная Света Мятлина, ненавидевшая Мохова всеми фибрами своей души за то, что он регулярно снимал из номеров ее восторженно-заунывные статьи на тему «Кому на Руси жить хорошо?».
После того как Гуревич выбил из-под Светы стул, она рухнула к ногам Серебряного, а из ее неизвестно какого цвета глаз брызнули ярко-фиолетовые контактные линзы и покатились к ногам «золотых перьев». Ресторатов почему-то испуганно поднял ноги вверх, хотя всем известно, что контактные линзы не кусаются и вообще для ног не опасны. Задирая ноги, Ресторатов запутался в шнуре от микрофона, резко дернул его на себя, и массивная железная подставка, на которой висел микрофон, с глухим и зловещим звуком ударила по лбу Володю Бороденкова.
Заорали все четверо одновременно: лежащая на ковре Света, сидящий с поджатыми ногами Рестора-тов, ударенный микрофонной подставкой Бороденков и стоящий в центре всего этого безобразия в позе выкорчеванной ураганом березы Гуревич. Получилось громко и убедительно.
Сева наблюдал заварушку с нескрываемым восторгом и бросал на Гуревича почти влюбленные взгляды. Было совершенно очевидно, что он простил ему недавнюю подножку, а также бисквитный торт, который Гуревич три дня назад украл из отдела происшествий.
— Квартет, — одобрительно заметил Сева. — Споются.
Крик оборвался так же внезапно, как и начался. И в наступившей тишине очень внятно и разборчиво прозвучал вопрос, заданный девочкой-курьером:
— А кто же теперь будет главным редактором?
Все в этом зале хорошо знали, что газету делал Юрий Сергеевич, и никто другой. Всем было известно, что без него все начнет сыпаться и разваливаться. Все понимали, что найти адекватную замену практически невозможно. И у всех, без преувеличения, возникло чувство, что только что здесь была сожрана корова, которая поила молоком, кормила маслом и творогом всю семью и к тому же на днях должна была отелиться.
В выразительных глазах «золотых перьев» появилась тревога. Немой вопрос «Где ж мы масло теперь возьмем?» натыкался не на ответ, а на встречный вопрос: «А молоко?! Молоко-то где?»
И тогда Серебряный медленно встал, одернул пиджак, поправил галстук и торжественно произнес:
— Возглавить газету мог бы я.
В сущности, такую фразу может произнести кто угодно. Есть у человека мечта, пусть он ее мечтает. В детстве мы все писали сочинения на тему: «Если бы директором был я», и взрослые не ругали нас за дурацкие допущения. Но — важна аудитория. Важно, кому вы это говорите. Все присутствующие в зале прекрасно знали, что Серебряный понятия не имеет о том, как делается газета вообще и хорошая газета в частности. Поэтому все замерли. Все, кроме Игоря Леонидовича, который, держа микрофон в руке, расслабленно прохаживался по залу и излагал свою «концепцию».
— Надо, надо все менять, — вещал он. — Мы должны делать другую газету — интересную, массовую, солидную, общественно-политическую.
— Так солидную, общественно-политическую или массовую интересную? — спросил кто-то из зала.
— И то, и другое. — Серебряный ткнул пальцем в вопрошающего. — Газета должна в кратчайшие сроки поменять свое лицо. Газета должна стать главным изданием страны, и мы имеем для этого все возможности.
— Простите? — редактор журнала «Бизнес-курьер» — одного из приложений к «Вечернему курьеру» — поднял руку. — Вы говорите: «газета, газета», а я вот возглавляю журнал. К нам, к журнальным приложениям, ваши слова не относятся?
— Правильно! — Серебряный хлопнул в ладоши. — Вы совершенно правы. У нас — компания, и мы должны реформировать все издания нашего издательского дома. Кстати, позвольте проинформировать вас о новых кадровых назначениях. Владимир Бороденков — встань, Володя, — новый редактор журнала «Курьер-Политика». И он готов изложить вам новую концепцию журнала. Пожалуйста, Володя, зачитай.
По залу пробежала дрожь. Нельзя сказать, что Володю не любили, нет, к нему относились лояльно. Но ему знали цену. Пять лет он добросовестно исполнял технические функции, собирал материалы в номер и даже мог вполне сносно сократить материал, если вылезал хвост. Володя никогда не прикидывался знатоком других областей газетной жизни и честно признавался: «Политика? Ничего в ней не понимаю. Экономика? Боже сохрани!» Его недоброжелатели распускали слухи о том, что Бороденков считает Черномырдина, Зюганова и Лапшина одним и тем же человеком, носящим по каким-то загадочным причинам три разные фамилии. Совершенно понятно, что лучшей кандидатуры, чем Володя, для того, чтобы возглавить политический журнал, не нашлось.
Бороденков ничего зачитывать не стал, потому что зачитывать ему было нечего. Оказалось, что концепцию он не написал, потому что у него «болел живот», но готов изложить коллективу свои соображения без шпаргалки.
Устная концепция Бороденкова дорогого стоила. То, что он говорил, было удивительно прежде всего потому, что Володя, при всей противоречивости своей натуры, в отличие от Серебряного, считался профессиональным ответственным секретарем и компетентным в этой области человеком. Но это ничуть не помешало ему нести потрясающую ахинею. Начал он с того, что приставка «Политика» в названии журнала совершенно лишняя и ее надо снять.
— Ну, действительно, — зашептал Сева, — зачем политическому приложению называться политическим? Было бы куда веселее, если бы политическое приложение к «Вечернему курьеру» называлось «Колокольчик» или «Чебурашка». Согласись.
Я согласилась. А Бороденков тем временем послал по рядам макет новой обложки журнала.
— Изменение названия влечет за собой перерегистрацию издания, а это морока и головная боль. Так что мы избавились от слова «политика» весьма остроумно. Посмотрите.
Все посмотрели. Остроумие заключалось в том, что сбоку от слова «Курьер», набранного крупными буквами, перпендикулярно ему малюсеньким, практически нечитаемым шрифтом было набрано «политика». Заметить эту приставку невооруженным глазом было невозможно.
Дальше — больше. Бороденков говорил об усилении фотослужбы, о том, что иллюстрации в журнале никуда не годятся, «а его ведь не только читают, но и рассматривают».