Наследник империи. Дилогия (СИ)
Эта прекрасная дама задалась своей целью свести меня с какой-нибудь юной прелестницей из числа актрис или танцовщиц. Чтобы я был «как все», то есть, погружался в культуру не только духовно, но и генитально. Так-то я не против. Почему, собственно, нет? Человек-то я холостой. Однако все эти особы, которых мне предъявляли, казалось, были на одно лицо.
В широком смысле слова.
Мода конца XIX века воспевала дам не толстых и не худых, но крепких. И даже балерины этих лет не отличались той характерной утонченностью, которую я наблюдал в конце XX и начале XXI века. Большинство из них имело невысокое тело с крепкими ногами, да и не только ногами. Я же любил, как любил сам пошутить, «суповые наборы», то есть, дам стройных.
Откуда я про балерин-то знал?
Моя супруга ей была. Там. В прошлом. Первая и единственная. И ее подруги порой тоже захаживали.
Но это — полбеды.
Здесь, в эти годы, еще и к лицам интересный подход был. Актрис да танцовщиц со строгими, тонкими чертами почти не найти. Отчего мне эти дамы не были симпатичны от слова никак.
Мария Павловна же этого явно не понимала, поэтому каждый прием подсовывала новых особ, которых словно клонировали. И я, признаться, нередко даже в именах путался, так как мне казалось, будто это та дама, которую я видел в прошлый раз или позапрошлый.
Я не удивлялся.
А что такого?
В XXI веке тоже все постоянно бегали с модными тенденциями. Из-за чего порой на волну выносили слишком уж одинаковые типажи в избыточном количестве. А «утиные губы»? Ведь в какой-то момент они почти что эпидемией стали. Поэтому относился к потугам жены дяди спокойно, в чем-то даже по-философски.
Сегодня же, зайдя в особняк и начав бродить по нему со своей неизменной чашечкой кофе, я удивился.
Фауна отличалась.
Сильно.
— Вы смущены, мой мальчик? — спросила Мария Павловна.
— Это так заметно?
— Да. И мне очень приятно. Обычно вы такой ровный, почти кислый, а тут такая обескураженность.
— Сегодня прием чему-то конкретному посвящен?
— Разумеется. Литературе. Вы разве не слышали? В последнем литературном приложении к газете «Новое время» вышел удивительно едкий фельетон. И мы не смогли проигнорировать это событие, поэтому и пригласили литераторов.
— А о чем он?
— Автор назвал всю нашу литературу душевными испражнениями, — произнес незнакомый женский голос, откуда-то сбоку, вклиниваясь в мою беседу с тетушкой.
Я повернулся.
Передо мной сидела довольно стройная женщина с умным взглядом и папиросой в мундштуке. Для этих лет — совершеннейший вызов общественному вкусу и приличиям. Протест. И, признаться, я даже не понимал, как Мария Павловна это позволила.
— Прямо так и написал? — переспросил я, не придавая внимая эпатажу.
— Нет, но описал так, что сомнений никаких не возникает. — ответила уже не она, а другая дама, сидящая рядом.
— Простите, мы не представлены.
— Это наша поэтесса и литературный критик, — спохватилась Мария Павловна, которая прям оживилась неимоверно, — Зинаида Николаевна Гиппиус. Рядом — Любовь Яковлевна Гуревич. Она издает «Северный вестник» — полный его владелец. По правую руку от нее Зинаида Афанасьевна Венгерова — литературный критик, писательница и переводчица. А это Поликсена Сергеевна Соловьева — одна из самых светлых наших поэтесс.
— Очень приятно, — ответил я, обозначив едва заметный поклон. — Касательно же душевных испражнений… вы уверены, что это не ваши домыслы? Ведь, что имел в виду автор, и что понял читатель, порой могут находиться на разных полюсах планеты.
— Едва ли, — покачала головой Зинаида Гиппиус, чуть пыхнув папиросой. — Все слишком явно.
— И как это было выражено?
— Автор фельетона, Георгий Александрович, описал весь тот поиск, характерный для нашей современной поэзии, как нечто физиологически противоестественное. Это нужно прочитать.
— Забавно-забавно, — хмыкнул я. — Прямо вспомнилась одна сплетенка. До меня доходили слухи, что Федор Михайлович Достоевский однажды сказал, что в настоящей русской литературе должен страдать или автор, или герой, или читатель. Если страдают все трое — это шедевр русской литературы.
Гуревич кашлянула. Гиппиус и Венгерова усмехнулись, а Поликсена потупилась.
— Ну, знаете ли, — фыркнула Любовь Яковлевна.
— Это просто слухи, — развел я руками. — Быть может, Федор Михайлович этого и не говорил, но злые языки. Разве им кто запретит болтать?
— Георгий Александрович, а вы любите стихи? — чуть подалась вперед Поликсена Сергеевна.
— Пожалуй, но мои вкусы едва ли вам придутся по душе. В наш век туманов, магических молитв и прекрасных незнакомок я предпочитаю чеканный звон классического Рима и вкус жизнь Возрождения.
— Поэтично, — произнесла Гиппиус, — может, прочтете нам что-то?
— Не хочу травмировать ваш вкус. — улыбнулся я максимально тактично.
— И все же. Мне безумно интересно. О вас ходит столько слухов. — продолжала настаивать Гиппиус.
Я же невольно задержался на ней взглядом.
Духовно богатых особ я старался избегать от греха подальше еще в прошлой жизни. Слишком уж они были проблемными. И когда мне эту четверку представили, сразу же перешел внутренне в защитную стойку.
Нафиг-нафиг, как говорится.
К тому же три дамы выглядели совсем не в моем вкусе… кроме этой. Память подсказывала о ней что-то из школьной программы про Серебряный век. То есть, эта особа войдет в историю и учебники. Я же сейчас впервые глянул на нее не как на поэтессу, а как на женщину. И ужаснулся тому, что она мне понравилась.
И фигура, и лицо.
Отвращало то, что она курила. Но в остальном чисто эстетически такой типаж женщин мне был приятен. Впрочем, вляпываться в пучину всего этого декаданса я совершенно не желал, поэтому решил прочесть нечто предельно провокационное, смотря ей прямо в глаза:
Мы в мир принесем Чистоту и Гармонию,
Он будет купаться у нас в Красоте.
Здесь женщины пляшут, там бегают кони.
Поверьте, мы знаем дорогу к мечте.
Все будет проделано быстро и слаженно…
Так, это не трогать — это заряжено [1].
Прочел и понял: в помещение все затихли и смотрят на меня.
— Вы хотите принести в этот мир Чистоту и Гармонию, держа их словно заряженный револьвер? — с едва заметной усмешкой спросила Зинаида Гиппиус.
— Как известно, Зинаида Николаевна, добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем одними лишь увещеваниями.
— Фу… — поморщилась она. — Это так грубо.
— А разве в грубости нет своей гармонии и красоты? — спросил я. — В древности считали, что украшать меч — пустое баловство, потому что он сам по себе прекрасен.
— Но в музеях я видела немало осыпанных золотом и самоцветами мечей, — возразила Любовь Яковлевна.
— А я тазик серебряный видел с драгоценным булыжником, который приделали к его дну. Увы. — развел я руками. — Не всегда и не у всех был вкус, равно как и чувство прекрасного. К тому же меч, рукоятку которого осыпали самоцветами, не взять в руки и не применить в бою. Это просто украшение. Такие носили люди, которым не требовалось обнажать клинок. Ну или применяли в ритуалах. Хотя, как по мне, это в сущности своей варварская безвкусица. Мещанство. Попытка показать, что у тебя есть деньги на всю эту мишуру. Настоящий же меч прекрасен сам по себе. Его линии, его голос.
— Голос? — переспросила Гиппиус.
— Звон. — сказал я и ловким движением достав каму, которую я продолжал носить вместо кортика, щелкнул по ее лезвию, вызывая звук. — Слышите? У каждого клинка этот голос свой.
— Есть в этом что-то древнее, языческое, — заметила Поликсена Сергеевна. — Голос клинка…