Наследник империи. Дилогия (СИ)

— Михаил Иванович, — задорно произнес я, — а давайте еще один опыт проведем? Постреляем ротой по этим щитам с двухсот, четырехсот, шестисот и восьмисот шагов.
— Для чего?
— Чтобы оценить эффективность ее огня с ростом дистанции. Может, это по малоразмерной одиночной цели они так плохо стреляют, а по ростовой пехотной цепи они сдюжат.
— Я хочу заметить, что результат этого опыта не вполне честен, — заметил Ванновский. — Вы ведь стреляли не из винтовки Бердана.
  
— Я специально взял карабин, — возразил я. — Но в целом вы правы. Да. Другой вопрос, что винтовка Бердана, а если быть точным, то Горлова-Гиниуса, ибо от Бердана там одни станки, устарела до принятия ее на вооружение. Но винить тут некого. Все развивалось слишком быстро и нервно.
— Устарела? — удивился Владимир Александрович.
— В том же 1869 году приняли первую магазинную винтовку на вооружение в Европе. А еще до того — в начале 60-х — во время Гражданской войны в Североамериканских штатах, отлично себя показали магазинные карабины.
— Они били всего на двести шагов! — возмутился Драгомиров.
— А на какую дистанцию должны стрелять необученные ополченцы или призывники? — улыбнулся я. — Шестьдесят патронов недостаточно даже для одного занятия, а тут на год. За такое малое количество выстрелов навыка не формируется. Максимум — пропадает боязнь стрелять.
— При залповой стрельбе по групповой цели результативность огня намного выше. — заметил Обручев.
— А вы это проверяли?
— Что, простите?
— Вы замеряли эту результативность?
— Это же общеизвестно!
— В свое время Аристотель заявил, что у мухи четыре ноги. И долгое время это считалось общеизвестным. Так продолжалось до тех пор, пока в парижском университете, под занавес Средних веков, не догадались эти ноги посчитать. — произнес я широко улыбаясь. — Поэтому я и говорю: давайте посчитаем.
По лицам всей этой четверки было видно — не хотят. Был бы я обычным офицером — на меня бы просто наорали. А тут был тот неловкий момент, когда этого сделать не имелось никакой возможности. Из всех присутствующих поставить меня на место мог только дядя, но он колебался, явно обескураженный результатами стрельб.
Так или иначе — я с них этот опыт вытряс.
Прямо тут. Не отходя от кассы, как говорится. Сначала эту роту выставил на рубежи, давая с них по три залпа и фиксируя результат каждого. А потом, когда дошла гвардейская рота с трехлинейками, погоняли уже ее…
— Красота! Согласите? — добродушно произнес я, зачитав им сводку результатов.
Но они не соглашались.
Кроме, пожалуй, Драгомирова, который просто духом воспрянул, увидел такую низкую эффективность стрелкового огня.
— А я говорил! Штык — всему голова!
— Погоди, — отмахнулся Владимир Александрович и, повернувшись ко мне, произнес, — вы понимаете, что эти результаты нельзя выносить за пределы стрельбища?
— Понимаю. — кивнул я.
— Хорошо. — кивнул он, максимально серьезно.
— А штык… — начал было снова Драгомиров.
— Штык обождет, — перебил его великий князь.
— При наличии хоть сколь-либо вменяемой артиллерии штык бесполезен, — ответил Михаилу Ивановичу уже я. — Это отлично демонстрируют и Гражданская война в Североамериканских штатах, и Франко-Прусская война.
— Почему же бесполезен? — удивился таким заявлением Драгомиров.
— Потому что исход боя решает огневой маневр артиллерией, как при Наполеоне, и скорострельное оружие накоротке, как на Севере Америки. Сто-двести шагов — самая рабочая дистанция для стрелкового огня. Край — четыреста.
— Но пехоте нужна длинная рука! — возразил Обручев.
— Да! — поддакнули ему Ванновский и Драгомиров.
— Полковая и батальонная артиллерия в помощь. — пожал я плечами. — Густав II Адольф уже все придумал века назад.
— Почему же во Франции к таким мыслям не пришли? — поинтересовался Владимир Александрович.
— Иногда и мы бываем первыми, — пожал я плечами. — Впрочем, тут скорее вопрос в другом. Отчего никто не делал такого простого замера? — махнул я в сторону стрельбища. — Поставить щиты и пострелять в них с разных дистанций. С рук. Обычными линейными частями, а не со станков. Это же просто и достаточно дешево. Но нет. Все эти теории опирались лишь на умозрительные рассуждения про плотность пуль на шаг фронта.
— Но ведь плотность реально растет! — возразил Обручев.
— Растет, — кивнул я. — Только ее считать нужно не в двухмерной плоскости, а в трехмерной. То есть, не на версту фронта, а на некую площадь с учетом эллипса рассеивания. Понимаете? И это отлично мы сейчас и увидели на стрельбах. А если начать учитывать плотность огня по-новому она резко падает до ничтожной при нынешних боекомплектах.
И дядя, и эти трое промолчали.
Недовольные.
Прямо вот по лицам было видно удивительно отчетливо. Скорее даже злые или раздраженные, чем просто недовольные. Поэтому, попрощавшись, я уехал, давая им выдохнуть и отрефлексировать…
— Это катастрофа! — констатировал Ванновский.
— Только если это станет известно общественности, — возразил Обручев.
— Мы можем все отрицать, — добавил Драгомиров.
— Что отрицать? — скривился Владимир Александрович. — Как⁈
— В лоб. Самым банальным образом. Вы сами подумайте над ситуацией. Один блестящий стрелок на фоне обычной пехоты, разумеется, выглядит сияющей звездой. Но такая пехота у всех. Поэтому и беды особой нет. Зная теперь о слабости винтовочного огня, мы можем готовить решительный штыковой удар с большим рвением. Он станет нашей силой.
— А если нет? — повел бровью Владимир Александрович. — Что будет, если штык нам не поможет? Жорж прав. Во Франко-Прусскую войну именно артиллерия позволила германцу разгромить крепкую французскую пехоту. Не помогли и более совершенные винтовки, и штыки. А в Гражданскую в Северной Америке…
— Это вообще не имеет смысла, — в свою очередь отмахнулся Драгомиров. — В той войне воевали крестьяне без всякого обучения. Они просто не умели ходить в штыковую. А развитие артиллерии не отрицает, а дополняет штыковой удар.
— Главное, господа, — заметил Ванновский, — больше не уступать просьбам Георгия Александровича. А то он нам еще чем-нибудь голову заморочит.
— Как это мне не прискорбно говорить, но Георгий Александрович оказался вполне прав, вскрывая низкую стрелковую выучку нашей пехоты. — заметил Драгомиров. — Поднять ее мы не можем никак. У нас просто нет столько оружия и патронов. Поэтому нам нужно идти другим путем. И он, как мне кажется, сделал очень важное дело — развеял вредные иллюзии.
Владимир Александрович хмыкнул.
Задумчиво.
И покосился на Обручева. Тот лишь пожал плечами. Ванновский же нахохлился, но против этих двоих не пошел.
— Черт с вами, господа, — буркнул он. — Но я умываю руки. Если сведения об этих стрельбах уйдут за пределы стрельбища — мы нахлебаемся. А они уйдут.
— Георгий Александрович обещал молчать. — заметил Владимир Александрович.
— Но все равно кто-нибудь проболтается. Начиная с нас. Да-да. Я не исключаю, что мы с вами сами можем проговориться женам, а у тех язык без костей.
— А надо ли тогда это скрывать? — повел бровью великий князь. — Может быть, просто подать в правильном ключе?
— Совершенно верно! — воскликнул Драгомиров. — Я берусь написать статью, в которой поверну эти стрельбы в удобное для нас русло.
— Ну… — задумался Ванновский.
— Вас что-то смущает? — подался вперед Драгомиров с таким мягким, но ощущаемым вызовом.
— Если Георгий Александрович сумел вскрыть такой важный недостаток, было бы неплохо его наградить. Дело-то грандиозное. Да и вообще — нужно как-то это все смазать, отвлекая интерес общественности от столь скандального известия. В идеале — другим скандалом.
  
— Дадим ему третьего Станислава. — пожав плечами Владимир Александрович.
— Не мало? — удивился Ванновский, так как великий князь предложил, по сути, младший орден империи в его минимальной степени.