Останься в моей памяти (СИ)

Я смотрю в потолок и чувствую, как меня сейчас вывернет наизнанку. Пять мать их миллионов. Часть суммы, которую мы с ней вместе копили, ушла на то, чтобы договориться с женщиной, с которой я провел одну чертову ночь.
— Сука, — цежу сквозь зубы. — Какой же я конченный гандон.
— Брат… — Юра кладёт руку мне на плечо.
— Нет, Юра, слушай, — поворачиваю голову к нему, — Если когда-нибудь тебя внезапно потянет на сторону, посмотри на меня сейчас. Посмотри на то, что со мной стало и в кого я превратился. И как я себя при этом ненавижу.
  
Юра молчит. Только сжимает моё плечо крепче.
— Хочешь мое мнение по этому поводу, брат? Только честно? — внезапно сурово спрашивает он.
— Да. Мне ниже падать уже некуда.
Тяжело вздохнув он говорит:
— Эта шлюха обошлась тебе слишком дорого.
Дорогие девочки! Продолжение в понедельник. А пока сообщаю, что действует скидка на роман "Его последняя любовь" — очень откровенный, чувственный и про любоффф.
  
Глава 43
 
Ночь в больнице — отдельный мир. Днём здесь ещё можно притворяться, что всё нормально: ходят врачи, кто-то разговаривает, хлопают двери, пищат аппараты, и ты вроде как живёшь вместе со всеми. Но ночью… ночью остаёшься один на один со своими страхами и мыслями, что хуже любой боли.
В палате темно, только из коридора падает полоска холодного света. Иногда по ней проходят тени = — медсестра, врач, кто-то ещё. А за окном чёрное небо: ни звёзд, ни луны. Укол, который мне поставили, только начинает действовать. Веки тяжелеют, я медленно проваливаюсь в беспокойный сон, полный картинок, образов, голосов.
А потом тёмный туман рассеивается, и я вижу её. Но она другая — не та, которую я видел днём рядом с собой, а другая, из моих воспоминаний о будущем.
Она стоит у окна в доме, который я знаю до последней половицы. На ней лёгкое платье, волосы распущены, и она улыбается, но не мне.
Арман подходит сзади, кладёт руки ей на талию. Она откидывается ему на грудь доверчиво и спокойно, а он целует её в шею, в висок, поворачивает к себе и накрывает её губы своими.
Я смотрю на это и не могу отвести взгляд. Грудная клетка сжимается так, что нечем дышать. Я знаю, что это не здесь и не сейчас. Это лишь видение, обрывок того, что было в другом времени.
Но боль такая настоящая и острая.
Она смеётся чему-то, запрокидывает голову, и он обнимает её крепче. А я стою в тени и сгораю заживо. Хочу закричать: «Это моя жена!» — но голоса нет. Хочу броситься к ним, оттолкнуть его, разорвать эту картинку на куски. Но не могу пошевелиться.
Я просто смотрю, и ревность выжигает меня изнутри до серого пепла.
Картинка плывёт, распадается на тысячи осколков, и я проваливаюсь в другую тьму, из которой вскоре выбираюсь и оказываюсь на улице. Поднимается сильный ветер, а я на уровне подсознания понимаю, что это значит.
Кровь в жилах стынет, когда холодный порыв срывает листву и гнёт деревья. Я знаю, что сейчас произойдёт.
— Алия! — кричу из всех сил. — Алиюша!
Она сидит за столом с мальчиком. Семнадцатилетняя, в синем платье, волосы развеваются, а она смеётся, запрокинув голову, и не слышит меня.
— Беги! — ору я, срывая голос. — Алия, беги!
Ветер воет, трещат ветки, где-то вдалеке смеются люди. А она всё сидит, и время замедляется до мучительной тягучести.
Я рвусь к ней, но ноги приросли к земле. Не двигаются и не подчиняются. Я смотрю наверх и вижу, как старый ствол надламывается со скрежетом, который перекрывает всё.
— Нет! Нет! Нет!
Он падает, и последнее, что проносится перед глазами, — это то, как Алия поднимает голову к небу, и её лицо искажается от страха и шока.
Удар.
И я дико кричу, хотя сам ничего не слышу.
— Алия! Алия! Нет!
Я открываю глаза. В палате светло. Меня держит за плечи медсестра и трясёт, чтобы я успокоился.
— Агай, тише, тише, это сон, вы спали, всё хорошо, это просто сон.
— Моя дочка… на неё упало дерево, — обезумев от горя, я смотрю на неё во все глаза, а она, наоборот, говорит мне мягко:
— Вам приснился кошмар. Всё хорошо. Ничего не случилось.
Я тяжело дышу, прижимая ладонь к груди, где сердце колотится так, будто готово выскочить. Рубашка взмокла, в горле пересохло.
— Сон, — повторяю я хрипло. — Это был сон.
— Да, агай. У вас болит что-то?
— Нет, ничего. Всё нормально.
Откинувшись на подушку, я тру лицо ладонями, а медсестра говорит, что оставит мою дверь приоткрытой. Она снова напоминает, что рядом с кроватью есть кнопка вызова на экстренный случай.
Когда она уходит, я вновь остаюсь в темноте, закрываю глаза и очень долго лежу так, слушая своё дыхание.
Это был сон. Алиюша жива. Я здесь, в другой, настоящей жизни.
Анализируя всё, что со мной произошло, я понимаю, что, если не обращусь к специалисту, то сойду с ума, потому что эти видения никуда не уходят. Они во мне. Каждая деталь, каждое ощущение, каждый крик — всё это слишком настоящее.
Утро окрашено в серые тона. Небо сегодня пасмурное, унылое. Я почти не спал, то дремал, то просыпался, каждый раз проверяя, не обернулось ли всё очередным кошмаром.
Дверь открывается, и я внутренне подбираюсь.
Арман входит с планшетом в руках. Белый халат, спокойное лицо, уверенная походка. Он смотрит на меня внимательно, профессионально, и это бесит ещё больше.
— Доброе утро, — непринуждённо здоровается он. — Как дела?
— Нормально, — отвечаю хмуро.
Он садится на стул, кладёт планшет на колени.
— Медсестра сказала, вы ночью кричали. Что случилось? Боли? Дискомфорт?
— Просто кошмар.
Он кивает, но взгляд становится более сосредоточенным.
— Хорошо. Если что-то беспокоит — говорите.
Я молчу, но он не уходит, кладёт планшет на тумбочку рядом с кроватью, пододвигается ближе.
— Так, Хасан, — говорит он ровно. — Мне немного непонятен ваш враждебный настрой. Давайте начнём сначала.
Я смотрю на него серьёзно, а он выдерживает мой странный взгляд и продолжает:
— Вы поступили к нам со множественными травмами, одна из которых — как раз по моей части. Не буду вдаваться в подробности, но у вас была серьёзная черепно-мозговая травма. Мы опасались, что будут проблемы с речью, со зрением, памятью, координацией. Но, как мы видим, обошлось. Аллах вас любит.
Недобро усмехаюсь.
— Однако, — хмыкает врач, — мне со вчерашнего дня не даёт покоя один момент. Почему вы говорили о двадцать шестом годе? Мой коллега сказал, вы были в этом уверены.
— Я уже объяснял, — напрягаюсь. — Сказал первое, что пришло в голову.
Он прищуривается, потому что не верит, будто мои мысли читает.
— Вы не хотите это обсуждать со мной?
Я молчу долго. Так долго, что он уже, кажется, собирается встать. Но я решаюсь.
— Мне нужна помощь, — говорю я. — Не знаю кого — психолога или психиатра.
Арман замирает.
— Почему?
— Потому что я боюсь сойти с ума от того, что знаю, — выдыхаю я. — От того, что я видел.
Арман вглядывается в моё лицо и сводит брови к переносице. В его глазах нет насмешки и осуждения, но виден неподдельный интерес, словно сейчас я раскрою ему какую-то страшную тайну.
— Что вы видели, Хасан? — спрашивает осторожно.
Я закрываю глаза.
Если бы ты знал, что в другой жизни ты был с моей женой, и я за это тебя сейчас ненавижу, но, похоже, ты — единственный, кто может мне помочь.
— Будущее, — говорю я. — Я видел будущее.
  
Глава 44
 
Жду, что Арман сейчас усмехнётся, встанет, скажет что-то про послеоперационный бред или посоветует психолога. Но он молчит. Я перевожу на него взгляд и вижу, что он смотрит на меня всё так же внимательно, без тени насмешки.
  
— Расскажите.
Я решаюсь на это, потому что слишком тяжело держать всё в себе. Слишком страшно оставаться один на один с собственными мыслями. Начинаю рассказывать по порядку — от пробуждения до смерти дочери. Умалчиваю о том, что и его я тоже видел, но рассказываю о том, что нас ждёт впереди.