Останься в моей памяти (СИ)

В дверь легонько стучат.
— Да-да, войдите, — разрешает Арман и оборачивается через плечо, чтобы посмотреть, кто пришёл.
А пришла Айла. Моя жена. Всё ещё моя законная супруга, и это та самая правда, которая сейчас меня спасает.
— Здравствуйте, — лёгким кивком приветствует она докторов.
На ней синее платье, волосы собраны, глаза красные — видно, что плакала по дороге. Она сначала останавливается на пороге, держась за ручку двери. Мы встречаемся взглядами, и я клянусь, моё сердце сейчас выскочит из груди от того, как я люблю её. Но в её глазах — облегчение и боль. Она знает о моём предательстве, она прошла через ад из-за этого. А теперь моя очередь.
  
— Хасан… — еле слышно произносит Айла.
— Не бойтесь, Айла. Подойдите ближе, — говорит ей Арман, а я вдруг ищу в его тоне скрытый смысл.
Она идёт ко мне. Моя, моя, всё ещё моя. Я любил её всю жизнь. Там, в другой реальности, я слышал её мысли и чувства, я проживал всё вместе с ней, проживал за нас двоих.
Протянув к ней руку, молю мысленно, чтобы она её взяла.
— Айла…
Она осторожничает, берёт мою ладонь в свою, сжимает её несильно.
— Скажи хоть что-нибудь, — молю её, потому что молчание — невыносимо.
Дорогие друзья! В связи с тем, что на прошлой неделе большие главы выходили каждый день, на этой у нас небольшое измнение (еще местные праздники виноваты))) Следующая глава — завтра (она большая), далее ср, чт — выходные, в пятницу снова глава, а в субботу и воскреснье — выходные. Через неделю график без измнений.
Также хочу вам рассказать, что на втором аккаунте — Эмма Власова — сегодня в честь Наурыза скидки на все книги!
https:// /shrt/ijmW
  
Глава 41
 
Из уголка её глаза медленно покатилась слеза.
Секундой ранее я заметил, как она дрожала на её ресницах, сорвалась и покатилась вниз по щеке, оставляя блестящую дорожку на коже. Айла тут же стирает её ладонью, словно не желая плакать при мне. Я и сам понимаю, что не заслуживаю ее слез после всего, что сделал.
И всё же я любуюсь той Айлой, что на семь лет моложе. Синее платье мягко облегает её стройную фигуру. Мне кажется, я слышу тот самый аромат, к которому так привык, который всегда ассоциировался с ней. Ее губы сжаты в тонкую нить, и я тому причина.
Арман поднимается со стула.
— Мы не будем вам мешать, — говорит он спокойно.
Другой врач, стоящий у окна, спохватившись, кивает:
— Да, конечно. Оставим вас наедине.
Айла переводит взгляд на доктора. На миг их глаза встречаются, и мне это почему-то не нравится так сильно, что я машинально хмурюсь.
Замечает это Арман или нет — для меня неважно. Но его тон остаётся таким же ровным, когда он добавляет:
— Айла, нам с вами нужно будет обсудить дальнейшее лечение. Наберите меня, когда выйдете, поговорим.
— Да, конечно. Спасибо большое, Арман Саматович, — с готовностью кивает она.
Арман придвигает стул ближе к моей кровати и слегка касается спинки ладонью. Почему-то именно это режет сильнее всего.
— Присаживайтесь.
Я молчу, но внутри всё неприятно натягивается. Меня раздражает, как он с ней разговаривает. Как уверенно держится рядом. Как смотрит внимательно, мягко, слишком спокойно для человека, которому должно быть всё равно на жену пациента. И ещё больше раздражает то, что Айла отвечает ему так, будто между ними уже выстроилось какое-то привычное общение.
Он сказал, что я лежал в коме двадцать один день. Почти месяц, во время которого я был в своем собственном аду и вернулся назад. Но что было в реальности, пока я спал? Не знаю, сколько раз Арман видел Айлу. Не знаю, был ли он рядом с ней, когда она плакала, говорил ли, что всё будет хорошо.
И хуже всего то, что я не имею права ревновать, но я ревную. Это дурное чувство поднимается из глубины чёрной лавой, и я только сильнее сжимаю челюсть.
Врачи наконец выходят и деликатно закрывают за собой дверь. В палате становится так тихо, что я слышу собственное дыхание и стук сердца.
Айла опускается на край стула, держит спину прямо, а руки складывает на коленях. Между нами расстояние — физическое и душевное. Я так хочу, чтобы она снова взяла меня за руку, я хочу поцеловать ее пальцы, хочу провести ладонью по ее лицу. Но всем своим видом Айла даёт понять, что этого не будет.
Наконец она делает глубокий вдох и прерывает молчание:
— Я рада, что ты вышел из комы.
Посмотрев ей в глаза, понимаю, что мне физически тяжело выдерживать ее взгляд, потому что она всё знает. Знает, где и с кем я был в ту ночь, и почему меня привезли в больницу не одного. Знает всё то, от чего меня самого сейчас выворачивает наизнанку.
— Айла, послушай, — начинаю осторожно. Слова цепляются друг за друга, ломаются, плохо складываются. — Прости меня. Прости… за всё.
Я хочу сказать больше, намного больше. Что я чудовище и недостоин даже того, чтобы она сейчас сидела рядом. Что я бы отдал всё, лишь бы стереть ту ночь, не сесть в ту машину, не прикоснуться к Сауле, не уничтожить собственными руками нашу семью. Но слов и, наверное, всё-таки смелости не хватает.
Айла опускает глаза на свои руки и тихо отвечает:
— Я рада, что ты проснулся в здравом уме.
Я непонимающе смотрю на неё, когда она вновь поднимает голову.
— Врачи предупреждали, что после такой травмы, сложной операции и клинической смерти у тебя могут быть проблемы с памятью, речью и моторикой. С чем угодно, — сделав короткую паузу, поднимает на меня серьёзный взор. — Но сейчас я смотрю на тебя и вижу, что ты помнишь.
— Да, — медленно киваю, — к сожалению, я помню всё.
Айла недолго хранит молчание, но, когда начинает говорить, вся ее боль выплёскивается без остатка.
— Эти дни были самыми сложными в моей жизни, — произносит она.
Не обвиняя и не упрекая, а лишь констатируя факт. И именно поэтому каждое слово бьёт сильнее.
— В нашей жизни.
Сглатываю.
— Как девочки?
Айла чуть выдыхает, как будто именно этого вопроса и ждала.
— Медина вернулась.
— Вернулась? — переспрашиваю я.
— Да. Она не стала сдавать экзамены. Сказала, что не может оставаться там, пока ты в таком состоянии. Мы пытались её отговорить, но она всё решила сама. Прилетела почти сразу.
Я закрываю глаза на секунду.
Медина. В моем видении она окончила университет, работала, собиралась замуж. Мы с Айлой встречали сватов в нашем доме. Господи…
— Руфина? — хрипло спрашиваю я.
— Руфина держится. Внешне она сильная, но я же вижу, как она испугана.
Я киваю и собираюсь с силами для самого важного вопроса.
— А Алиюша?
На имени младшей дочери мой голос ломается. Айла смотрит на меня чуть внимательнее, будто её настораживает не сам вопрос, а то, как я его задаю.
— Алиюша дома, — отвечает она мягче. — С ней всё хорошо. Она очень переживала. Каждый день спрашивала, когда тебя можно будет увидеть. Она заходила вместе со мной несколько раз.
— Она всё еще танцует?
— Нет, — мотает головой Айла. — Как-то резко перестала, сказала, что не может танцевать, пока ты в больнице. Но она стала много рисовать, и я вижу в ней огромный потенциал. Она рисует для тебя, всё собирает, чтобы потом подарить.
У меня резко темнеет в глазах от накатившего облегчения.
Жива. Моя малышка жива.
Снова и снова эти два слова набатом ударяют по сердцу, и я с трудом держу лицо. Мне хочется заплакать, зажмуриться, уткнуться лбом в подушку и просто благодарить Аллаха за этот невозможный шанс. Но я только лежу и с трудом выдыхаю через нос.
Айла замечает мое состояние.
— Хасан? Тебе плохо?
— Нет, — шепчу я. — Просто продолжай.
  
Она медлит, но всё же рассказывает:
— Когда врач позвонил и сказал, что ты пришёл в себя, мы все вздохнули с облегчением.
По тому, как Айла выглядит и говорит, я понимаю, что она смертельно устала. Вблизи я лучше могу разглядеть её. Под глазами тени, лицо осунулось, она похудела. Даже пальцы кажутся тоньше, чем раньше. Этот месяц прошёлся по ней катком.