Останься в моей памяти (СИ)

Встаю с кровати, поднимаю с пола платье. Чувствую на себе его взгляд, оборачиваюсь через плечо и улыбаюсь.
— Не смотри на меня так.
Арман смеётся, откидываясь на подушки.
— Не могу, прости. Ты самая красивая женщина на свете.
Я закатываю глаза, но улыбаюсь и иду в ванную. Быстро ополаскиваюсь, надеваю платье, распускаю волосы, которые собирала ранее в пучок на макушке.
  
Вернувшись в спальню, замечаю Армана у окна. Он стоит ко мне спиной, в брюках, и смотрит на улицу.
— Что там? — подхожу ближе.
— Что-то погода совсем испортилась, — отвечает он. — На телефон пришло сообщение со штормовым предупреждением.
Сильный шквалистый ветер раскачивает деревья в саду так, что они гнутся почти до земли. Гамак, который я так люблю, сорвало с креплений, и теперь он валяется на мокрой траве бесформенной тряпкой. Дождь зарядил не на шутку.
— Надеюсь, Алия где-нибудь в кафе, — бормочу я, стараясь успокоить саму себя.
Беру телефон с комода, набираю дочь. Гудки идут, но она не берёт. Тогда я набираю снова, и ситуация повторяется.
— Не отвечает, — начинаю паниковать, руки трясутся.
— Может, не слышит? — Арман подходит ближе, кладёт руку мне на плечо. — В парке шумно, ветер, дождь...
— Я сказала ей всегда быть на связи, — перебиваю я. — Всегда, понимаешь? Мы договаривались.
Звоню снова. Длинные гудки, потом сброс.
— Не волнуйся. Это подростки. Могут на беззвучку поставить и забыть, — Арман всё ещё пытается меня успокоить, а я внезапно осознаю, что он меня не понимает. Ведь это не его дочь. И от этого раздражаюсь ещё больше.
— Дай свой телефон, — прошу я. Он достаёт его из кармана и протягивает мне.
Быстро вбиваю номер Алиюши с другого телефона и нажимаю на «вызов». Всё повторяется. Всё, чёрт возьми, точно так же.
Внутри всё дребезжит от дурного предчувствия. Я уже не контролирую панику.
— У меня есть номер Карины, — вспоминаю я. — Её лучшей подруги.
Лихорадочно листаю контакты, нахожу, нажимаю вызов. Она тоже не берёт, и меня уже трясёт от волнения. Но неожиданно Карина сама перезванивает, и, когда я принимаю вызов, то тараторю, не дав ей ничего сказать:
— Кариночка, это тётя Айла. Алия с тобой?
В трубке горький, отчаянный всхлип.
Сердце падает в пятки, буквально проваливается в бездну. Я чувствую, как холодеют руки, как пересыхает во рту.
— Карина, что случилось? — голос срывается на крик. — Где Алиюша?
— Тётя Айла, — Карина плачет. — Там дерево упало...
Я сжимаю мобильный так сильно, что он сейчас сломается.
— Что ты сказала? — кричу я. — Какое дерево? Какое дерево?
  
Глава 38
 
Хасан
Как обезумевший, мечусь по холлу больницы, потому что Руфина не берет трубку, а я не знаю, куда идти.
— Девочку, — не своим голосом произношу я и тяжело дышу, — девочку к вам привезли… дерево упало.
Сотрудница регистратуры смотрит на меня такими испуганными глазами, что меня окутывает ледяной страх. Нет, не может быть.
— Вы папа?
— Да, я папа, — киваю часто.
— Прямо по коридору и налево. Там лестница. На втором этаже оперблок, ваша жена там.
— Спасибо.
Я не иду, а бегу по этому коридору, чуть ли не сбив с ног прохожих. В руке звонит телефон — Руфина. Прижимаю трубку к уху и говорю:
— Да, я уже здесь! Поднимаюсь!
Бросаю трубку и лечу к лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, хватаюсь за перила, чтобы не упасть. В голове пульсирует только одна мысль: «Алия. Моя маленькая девочка. Аллах, только спаси ее».
Оказавшись на втором этаже, я сразу же замечаю своих. Они сидят на скамье у стены. Айла, сжавшись в комок, плачет, сжимает в ладони платок. Рядом с ней Медина и Руфина — успокаивают ее, держатся, что-то шепчут. Чуть поодаль стоит Арман. Он молчалив и напряжен, но я не понимаю, что он здесь делает. Зачем пришел?
Руфина поворачивает голову в мою сторону и вскакивает.
— Папа!
Она бросается в мои объятия, я ловлю ее и прижимаю к себе. Дочка плачет, цепляется за мою рубашку так, будто я — ее последняя опора.
— Как это случилось? — спрашиваю, гладя ее по спине, чувствуя, как она сотрясается от рыданий.
— Они с одноклассниками сидели в кафе в парке, — всхлипывает Руфина. — И на них упал большой ствол. Прямо на нее и на одного мальчика... Они сидели рядом.
— Где она? Что говорят врачи?
К нам подходит Медина. Она смотрит на меня опухшими, красными от слез глазами.
— У нее разрыв внутренних органов, пап. Забрали на операцию. Уже больше часа.
Я обнимаю ее, прижимаю к себе с другой стороны. Они держатся, но напуганы, как и я. Мне очень страшно. Так сильно, что я физически чувствую сердечную боль, от которой даже дышать трудно.
Поверх головы Медины я вижу Армана. Он подходит к Айле, садится перед ней на корточки. Что-то говорит тихо, берет ее за руку, сжимает ладонь. Она кивает, плачет, вытирает нос платком. Он не отпускает ее руку.
Я смотрю на это и чувствую себя безвозвратно поломанным, потерянным, виноватым во всем, что сейчас происходит. Я сам привел свою семью, свою любовь и самого себя к краху. Гордыней, обидой, вседозволенностью, решениями, которые принимал. Мне теперь не узнать, о чем я думал тогда. Наверное, я считал себя правым. Думал, у меня впереди еще много времени. Но это неправда. Время — самый дорогой ресурс и самый беспощадный палач. Времени никогда не бывает много, и оно жестоко к тем, кто этого не понимает.
А между тем сердце тянется к Айле. Оставив девочек, я подхожу к ней и зову тихо. Она поднимает глаза, в которых бездна боли и отчаяния.
Мы смотрим друг на друга, не говоря ни слова, а потом она встает и слабым, сиплым голосом рассказывает:
— Она обещала быть дома до вечера. Она обещала вернуться. Мы договаривались. Я сказала: «Будь на связи и домой до темноты». Она сказала: «Конечно, ма». Она обещала...
Сейчас для меня в пространстве есть только она. Обняв ее, я повторяю только одно:
— Она вернется. Она к нам вернется.
Айла утыкается лицом в мою грудь и плачет. Плачет так, как не плакала, наверное, никогда. Ее тело дрожит, и я еще крепче обнимаю ее, будто моя сила сейчас как-то поможет оградить ее от мыслей и страхов. Из нас двоих я должен держаться, должен быть ее скалой.
— Она сильная, — шепчу я. — Наша девочка сильная. Она справится.
Айла кивает, не отрываясь от меня. Арман отошел, дав нам пространство. Я даже не смотрю на него. Мне плевать на него. Есть только она и наша общая боль.
Я не умею молиться. Честно. Не знаю, как просить у Всевышнего. Но сейчас, стоя в этом больничном коридоре, с Айлой в моих объятиях, я мысленно кричу куда-то вверх: «Забери мою жизнь. Хоть сейчас я отдам тебе все. Только пусть она живет. Только пусть моя девочка откроет глаза. Я все отдам. Все».
Проходит еще час. Я уже потерял счет времени. Приезжает Айгуля, и Айла переключается на нее, потому что она та, кого она всегда слушает. Девочки сидят, прижавшись друг к другу. Арман приносит всем воду, молча ставит бутылки на скамейку. Я сижу чуть поодаль, уперев локти в колени, а пальцы, сцепленные в замок, — в лоб.
И вот, наконец, двери открываются, и выходит врач. Он спускает маску на подбородок, хмурит брови, и мне это совсем не нравится.
— Родители Алии Усмановой? — спрашивает он.
Мы с Айлой встаем одновременно и подходим к нему. Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы.
Врач смотрит на нас, каждая секунда его короткого молчания убивает.
— К сожалению, — начинает он, и остальное я уже слышу сквозь помехи, — во время операции у Алии открылось сильное кровотечение… и сердце остановилось. Мы пытались ее реанимировать, но... безуспешно.
  
Я слышу эти слова, я вроде бы их различаю и понимаю, но мозг отказывается их принимать. И я не могу ничего сказать, как будто сразу онемел, утратил все способности говорить, двигаться, думать.
— Что? — шепчет Айла. — Что вы сказали?