Останься в моей памяти (СИ)

— Айла, — шепчет он. — Прости меня. За всё. Просто… прости.
И он целует меня.
Замираю на секунду, не веря, что это происходит, а потом во мне просыпается здравый смысл и ярость. Я бью его по плечам, по груди, по рукам — куда попаду.
— Пусти! — кричу я в его губы.
Но он не отпускает. Он целует меня снова и снова, и каждый поцелуй пробивает мою броню. Удары становятся всё слабее. Слёзы текут по щекам. Я не знаю, от чего — от злости, от боли, от этой проклятой нежности. Мои руки сами поднимаются и ложатся ему на грудь. Сначала чтобы оттолкнуть, а потом я обнимаю его.
  
Хасан издаёт какой-то сдавленный рык, прижимает меня к себе так сильно, что становится трудно дышать. Он целует мои волосы, лоб, глаза, щёки, собирая губами мои слёзы.
— Айла, — шепчет он между поцелуями. — Айла, прости меня… Я люблю тебя… всегда любил…
Я стою в его объятиях на свежескошенной траве и плачу по семи годам одиночества, по обидам, по злости, по той женщине, которая когда-то безумно любила этого мужчину.
Я знаю, что это неправильно. Что у меня есть Арман, и я не должна позволять Хасану трогать себя.
Но сейчас, в его руках, я ничего не знаю. Я просто женщина, которая так долго ждала, что её обнимет тот самый, которого она любила всю свою сознательную жизнь.
И я позволяю себе эту минуту слабости. Всего одну минуту.
Хасан гладит меня по спине, по мокрым волосам, шепчет что-то бессвязное, ласковое. А я стою и слушаю его сердце.
— Я ненавижу тебя, — шепчу я в его грудь.
— Знаю, — отвечает он.
— Я не прощу тебя.
— Знаю.
— И это ничего не меняет.
— Знаю, — целует в макушку и сжимает мои волосы в своей ладони. — Но ты сейчас в моих руках. Этого достаточно.
Я поднимаю голову и смотрю на него.
— Зачем ты пришёл? — спрашиваю я тихо.
— Потому что не могу без тебя, — отвечает он просто. — Даже если никогда не вспомню эти семь лет. Даже если ты никогда не простишь. Я просто хочу быть рядом. Хотя бы косить твою траву.
Дорогие девочки! Поздравляю вас с наступающим праздником! Хочу пожелать вам счастья, здоровья, удачи и успехов, весны в сердце! Вы самые лучшие читательницы, о которых можно только мечтать. Благодарю вас от души! Пусть все будет хорошо, дорогие! И пусть ваши мужчины носят вас на руках!
  
Глава 30
 
Стоя перед зеркалом в спальне, придирчиво окидываю себя с ног до головы. Утренний дзен бездарно слит. Глаза покраснели, волосы растрепались и торчат в разные стороны. Шелковый халат, в котором я выбегала на улицу, пропах им.
— Черт, — говорю своему отражению, снимаю его и иду в ванную, где бросаю в корзину для белья.
После этого иду в гардеробную, достаю домашнее трикотажное платье изумрудного цвета. Мягкое, удобное, с толстыми лямками, по длине чуть выше щиколоток.
Натягиваю через голову, поправляю подол. Смотрю на себя еще раз. Лучше. Теперь надо собрать мокрые волосы, потом уложу их «Дайсоном».
Выхожу из спальни и слышу, как Хасан копошится в комнате Алиюши. Я же попросила Руфину вызвать «Мужа на час», чтобы починил все. Но она, видимо, поняла мою просьбу по-своему. Вернется — серьезно с ней поговорю.
Спустившись на кухню, сразу подхожу к плите и ставлю чайник. Пока закипает, достаю из холодильника вчерашний яблочный пирог с миндальными лепестками. Просто самой захотелось, и я заточила пару кусочков под турецкий сериал.
Режу пирог на аккуратные куски. Мысли крутятся вокруг того, что случилось на газоне. Его руки на моем лице, его губы, его близость. Мои слезы. То, как я обнимала его, хотя не должна была.
Аллах, что я творю?
Я отвлекаюсь от пирога и смотрю в окно. Картинки проносятся перед глазами так некстати, но я уже не в силах остановить это кино. Раньше, в нашей прошлой жизни, он тоже косил траву. Я иногда наблюдала за ним из окна кухни, вот отсюда, пока готовила или мыла посуду. Он ходил ровными рядами, сосредоточенный, серьезный. А потом я выносила ему лимонад с мятой и лимоном, который сама делала. Он пил, обнимал меня свободной рукой, целовал в макушку и говорил: «Спасибо, жаным».
Это было так давно. Но сейчас старый Хасан — тот, каким он был до ухода, — возвращается. И вместе с ним возвращается все то, по чему я скучала все эти годы. Наша красивая семья, наша любовь и даже наша молодость. Он ведь думает, что ему сорок один. Всего сорок один.
Я скучаю. По-настоящему, до боли скучаю по тем временам.
И это ужасно неправильно.
Вода закипает. Я завариваю черный чай с молоком, как он любит. Раньше я всегда знала, что ему нравится. Интересно, сейчас он пьет так же? Или Сауле приучила его к другому?
— Я закончил.
Голос прямо за спиной застает врасплох. Я вздрагиваю, чуть не пролив на себя кипяток. Резко оборачиваюсь.
Хасан стоит в дверях кухни. Футболки на нем нет, только джинсы, мокрые волосы зачесаны назад, видимо, успел ополоснуться в душе после ремонта.
Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я сжимаю край столешницы, Хасан стоит неподвижно, рисуя узоры на мне своим взглядом, в котором читается все то, от чего я пытаюсь убежать последние полчаса.
— Хорошо, — выдавливаю и киваю на стул. — Это твоя старая футболка. Из тех, что ты не забрал тогда. Та, в которой ты пришел, покрылась пятнами от пота. Надо постирать.
Хасан подходит, берет ее, надевает через голову. Простое движение, но я почему-то задерживаю взгляд на его спине, на том, как играют мышцы.
— Я починил душ в ванной, — поворачивается. — И закрутил розетку в комнате Алиюши. Может, еще что-то надо сделать?
— Нет, спасибо, — отвечаю коротко.
Его взгляд скользит по кухне, останавливается на столе, на пироге.
— Это твой яблочный пирог? — спрашивает он.
Я смотрю на пирог, потом на него.
— Да, я вчера готовила. Я заварила чай. Сама еще не завтракала.
— Можно мне кусок?
— Можно.
Мы садимся за стол. Я разливаю чай по кружкам — ему, себе. Он берет пирог, откусывает, и на его лице появляется то самое выражение удовольствия, которое я помню так хорошо.
Хасан всегда любил мою стряпню. Его казахская половина налегала на мясо, а узбекская — обожала плов и самсу. И никогда при этом не толстел. Гены, наверное.
— Все в доме изменилось, — замечает он, окинув взглядом кухню. — Новые обои, где-то новая мебель.
— Да, — киваю я. — Мне в какой-то момент захотелось перемен.
Он понимающе кивает. Ест дальше.
Пауза затягивается. Я чувствую, что надо что-то сказать, но слова не приходят.
— Сколько человек будет на кудалыке? — первым прерывает затянувшуюся паузу.
— Сорок — сорок пять, — отвечаю. — В столовой все должны поместиться.
— Давай я еще переведу деньги?
— Нет, — качаю головой. — Ты и так много перевел. У нас еще «узату» впереди.
Он снова молчит. Ест пирог, запивает чаем. А вот мне кусок в горло не лезет.
— Сейчас очень не хватает твоей еды, — признается он. — Ты всегда вкусно готовила.
Еда. Еще один якорь, который держит его в прошлом. Я помню, как он любил приходить на кухню, когда я готовила, заглядывать в кастрюли, воровать кусочки, облизывать венчик со сладкой массой, которая меньше чем за час превращалась в пирог. Помню его довольное лицо после ужина.
— Сейчас я позволяю себе расслабиться. Очень развита доставка еды. Ты можешь заказать на любой вкус.
Он качает головой.
— Домашнее — есть домашнее. Лучше тебя никто не готовит.
Я лишь горько усмехаюсь.
— Только семь лет назад ты перестал это ценить. И чаще приходил уже сытым.
Он замирает. Перестает жевать, медленно сглатывает. Ну что ж, я опять его больно уколола, а он… проглотил.
  
— Лучше бы я не семь лет забыл, — произносит тихо, — а меня на машине времени отправили бы на семь лет назад. Чтобы ничего из того, что ты сейчас говоришь, не было.
— Удобная позиция, — отвечаю я. — Только это было. И то, что ты сейчас починил мне лейку и розетку, не значит, что можно починить наши сломанные отношения. Это так не работает.