Герои Империи (сборник)

Но все эти поверхностные раны не имели особого значения. Вскоре чудовищу уже не доставало сил даже на символические атаки. Его плоть стекала с лезвия Рехтшталя, как навозная жижа. Глаза потемнели, затвердели и разлетелись по полу, как мраморные шарики. Крик перешел в поскуливание.
В конце концов в луже слизи осталась лежать лишь подрагивающая куча полупрозрачных мышц и сухожилии. Искривившиеся вены оплетали отвратительную пародию на сердце. Рядом валялось несколько пучков человеческих волос и то, что когда-то было голосовыми связками. Все это выглядело искаженным и неправильным. Но даже теперь жалкая тварь попыталась мутировать дальше, собрать остатки себя во что-то, еще способное жить. Она словно желала сказать что-то еще — голосовые связки задрожали, покрылись свежими отростками новых жил, следом начало образовываться нечто напоминающее вытянутый рот.
  
Шварцхельм в последний раз занес Меч Правосудия. Лезвие сверкнуло — и генерал вонзил меч острием прямо в сердце. Последний сгусток плоти лопнул — и в луже лимфы и слизи сверкнула какая-то вещица. Звезда Зигмара, принадлежавшая Лассу. Маленький металлический талисман валялся среди нечистот, словно в насмешку.
Не обращая внимания на вонь, Шварцхельм поднял талисман, вытер его от слизи. И с отвращением посмотрел на зловонную лужу.
— Это тебе за Ласса, которого я знал, — проговорил он.
Времени на скорбь и злость не осталось. Шварцхельм размышлял не более минуты — понимание, что делать дальше, пришло практически сразу.
Он подобрал с пола упавший графин с вином — тот не разбился и был еще до половины полон — и вылил остатки напитка на слизистые останки чудовища. О Хельборге генерал не думал. Сейчас отвлекаться на подобные мысли казалось равносильно смерти. Для раскаяния найдется время позже. Шварцхельм вышел из комнаты и направился наверх.
Он обыскал весь скромный домик, перерыл сундуки, вытряхнул шкатулки, поднял едва ли не каждую половицу. Пока он занимался этим, останки чудовища начали бурлить. Через трещины в полу потекла жижа, пропитывая шторы и ковры, забулькала в укромных уголках под мебелью.
В конце концов, после долгих поисков Шварцхельм забрал только одну вещь — старый металлический ключ, лежавший в шкатулке из палисандра под скромной кроватью Ласса. Возможно, это уже ничего не значило. А может, и нет. Как бы там ни было, больше ничего примечательного генерал не нашел.
Закончив обыск, он вернулся на нижний этаж. Там все оставалось по-прежнему. Лужа продолжала булькать. Некоторые жидкости непостижимым образом снова начали стекаться вместе. Шварцхельм вытащил огниво и высек искру над маслянистым болотом из вина и ихора. Смесь моментально вспыхнула, в воздухе разлился резкий аромат жасмина.
Шварцхельм не стал дожидаться, пока лужа догорит. Убедившись, что ключ и Звезда Зигмара у него с собой, он развернулся и вышел прочь. Пламя за его спиной разгоралось быстро, и в какой-то момент генералу показалось, что он слышит эхо чужого крика — мучительного вопля Ласса.
Оглядываться он не стал. К тому моменту, когда он покинул дом, дым уже повалил сквозь верхнее окно.
Шварцхельм миновал Генеральский квартал и направился к реке. Его охватило холодное смирение. Чувство вины снова вернулось, и перед его мысленным взором в очередной раз всплыло лицо Хельборга.
«Почему ты это делаешь, Людвиг?..»
Потому что его обманули. Потому что великий враг все запутал.
Потому что заговорщики знали, как сыграть на зависти, уже поселившейся в его душе, созревшей и готовой к использованию.
Он дошел до реки. Бурлил мутный и серый поток. Сверху хлестал дождь, взбивая грязную пену. Вдалеке ползли промышленные баржи, тащившие нелегкий груз. На противоположном берегу, теряясь за завесой дождя и дыма, виднелись башни производств. От них в загрязненное небо валил бурый дым, пятная и воду, и облака. Все вокруг выглядело грязным, усталым и старым.
Чувства бурлили в душе генерала так же отчаянно, как совсем недавно бурлили жидкости в туше чудовища.
Это оказался Ласс. Не Хельборг. Ласс.
Долго Шварцхельм стоял, глядя в воду. Бурые волны смотрели на него в ответ. Мощный поток взбаламутили штормы выше по течению. Он не протянул бы долго — даже он, Защитник императора, защитник Империи, сильнейший из генералов Старого Света. Тяжелый колет, промокнув, утащил бы его на дно, а легкие забились бы илом.
Шварцхельм продолжал смотреть. Кроме него, на берегу никого не было. Лил дождь, и стылый ветер трепал полы плаща генерала.
А затем Шварцхельм коснулся рукояти Меча Правосудия, стиснул ее пальцами. Он вытащил меч, и лезвие тускло заблестело в тусклом дневном свете, украшенное сверкающим знаком кометы.
Меч был древним. Он начал пить кровь задолго до рождения Шварцхельма и продолжит свое путешествие по полям сражений еще долгие годы после того, как генерала не станет. Все, что требовалось от Шварцхельма, — выступать добросовестным хранителем этого оружия и обращаться с ним почтительно все время, пока меч остается в его руках.
Генерал поднес меч поближе к глазам — и увидел свое отражение в полированной поверхности. Его лицо было свирепым, а хмурые морщины по-прежнему слишком заметны. Все, кого генерал считал близкими, покинули его. Он ошибся.
Он подвел всех. И остался совсем один.
Что же, пусть так.
Шварцхельм убрал меч в ножны и, в последний раз взглянув на бурлящий Рейк, развернулся и зашагал прочь. Любой человек может ошибиться. Истинное испытание заключается в том, как он решит исправить свою ошибку.
Чем дальше уходил Шварцхельм, тем четче понимал, как поступит дальше. И прежняя сила начала наполнять его руки и ноги, а могучее сердце вновь забилось быстрее.
Он воспользуется ключом. Найдет способ связаться с Ферштоленом. Придумает, каким образом вернуться в Аверхейм. Попробует отыскать Хельборга, если тот еще жив. Предстояло многое искупить. Возместить. Простить.
Он должен вернуться. Шварцхельм понимал, что ошибался во многом, но в первую очередь в одном: он решил, что битвы за душу Аверхейма удалось избежать, что скверну получилось извести на корню. Именно этого он и добивался.
Но все оказалось не так.
Дом его наставника пылал, и люди сбегались поглядеть на пожарище, таращились и жестикулировали, как марионетки. Не обращая на них внимания, Шварцхельм прошел мимо пылающих обломков и направился обратно в центр имперской столицы.
Впервые за долгое время он знал правду.
Война за Аверланд только началась.
  
ПИР УЖАСА
 
Хельмут Детлеф придержал коня. Солнце садилось за спиной. Тени в лесу удлинялись, уродливые ветви словно манили мрачную ночь под свою сень. Одному здесь было бы не по себе. После наступления темноты молодые неопытные оруженосцы в глухой лес старались не попадать.
Но он был не один. Рядом возвышалась фигура на рослом боевом коне: человек, в полном латном доспехе, вооруженный длинным мечом, изукрашенным рунами. Густая борода рассыпалась по груди и достигала вычеканенного на металле имперского герба. Свободный плащ держался на наплечниках, оправленных золотом, шлем без забрала венчал лавровый венок. Только один человек имел право появляться в таких древних доспехах — Защитник императора Людвиг Шварцхельм, ревнитель имперских законов и владелец рокового Меча Правосудия.
На фоне этих титулов должности Детлефа — оруженосец, порученец, а иногда и глашатай — звучали совсем несолидно. И все равно просто служить такому человеку было честью, не говоря уже о практической пользе. Детлеф только и успел в жизни, что улизнуть из деревни и меньше двух лет прослужить алебардщиком в Рейкланде. И вот за несколько месяцев, прошедших под началом Шварцхельма, он уже видел такое, о чем даже не мечтают люди вдвое старше него.
  
— Это здесь? — спросил он, указывая вперед.
— Это здесь, — ответил Шварцхельм. Голос его был тверд как железо, речь слегка окрашена аверландским акцентом. Шварцхельм высказывался редко. Когда он это делал, имело смысл прислушаться.