Герои Империи (сборник)

— Пожалуй. Может, ты просветишь меня?
— И о чем ты хочешь узнать? Как переплетаются шесть измерений удовольствия? Как спираль желаний раскручивается из сердца ночных кошмаров? Какой конец ждет этот мир? Я могу рассказать тебе все это, человек. И еще много всякого другого.
Ферштолен не поддался на бредовые обещания — все культисты верили, что их посвятили в колдовские тайны, и именно это делало их такими жалкими. Овладевать настоящим знанием всегда приходилось долго и трудно. Невероятно глупо ожидать, что кто-то преподнесет тебе эти знания на блюдечке с голубой каемочкой после нескольких ритуалов над пентаграммой.
  
— Таких великих знаний мне не нужно. Расскажи мне про Натасью. Откуда она взялась?
Старик широко улыбнулся, и между его потрескавшихся губ промелькнул язык. Ферштолен только сейчас заметил, насколько тот длинный. И, похоже, раздвоенный.
— А, королева? А ты еще не догадался? Такой больше нигде не сыскать.
Стариком словно овладело странное восхищение, и он принялся оглаживать себя костлявыми пальцами. Это выглядело как гротескная пародия на любовные ласки.
— Почему ты зовешь ее королевой?
— Увидишь. Увидишь!
— Где она? Где Руфус?
— Неподалеку. А вместе с ними и их игрушки! Ты ведь их уже повидал, верно?
Ферштолена охватила тревога. Именно этого он и боялся — у врага по-прежнему хватало в рукаве жутких козырей. Бойцы Гросслиха продвигались вперед слишком быстро. Они понятия не имели, с чем столкнулись.
— Скажи мне, где Руфус.
Лицо старика похолодело.
— Я не знаю, где он. Но я могу рассказать тебе, где кое-кто еще. Кое-кто, кого ты уже давно не видел.
— Я слушаю.
Культист поднялся, как змея, неестественно вытянув руки. Неожиданно по его лицу разлился восторг, словно он придумал новую игру. Во рту его снова промелькнул раздвоенный язык. Когда старик встал, рваное рубище свалилось с него, и Ферштолен с отвращением увидел, что грязное тело сплошь покрыто язвами. Корень счастья заменил старику все, даже еду. Агент продолжал держать его на прицеле. Стоило связать пленника прежде, чем доставать амулет.
— Она пребывает в муках у ног повелителя боли! — вскричал старик неожиданно пронзительно. — Ее душа корчится в сладкой агонии под тяжестью его блистательного распутства!
Ферштолен взвел курок. Слезящиеся глаза культиста наполнились нечестивым сиянием.
— Хватит этой чуши. Где Лейтдорф?
— Я видел ее в своих снах, Питер Ферштолен, — твою милую супругу, распростертую перед алтарем его ненасытной похоти!
— Не поминай ее.
— Она обречена, Питер Ферштолен!
— Замолчи!
— Обречена на вечные муки! Но это еще не все. Знаешь, что самое худшее?
Ферштолен отступил на шаг назад. Ему стало дурно, и руки затряслись.
— Я буду стрелять! Прекрати немедленно!
— Она поддалась скверне! Они осквернили ее, твою Леонору! И она наслаждается этим! Она…
Грохнул выстрел. Культист мигом умолк, отлетев к замызганной стене, и сполз на пол. Из дыры в его лбу сочилась густая кровь — практически фиолетовая.
Ферштолен простоял еще пару мгновений, не двигаясь и не опуская оружия. Руки продолжали трястись.
Постепенно, пусть и с большим трудом, ему удалось взять себя в руки. Культист лежал у его ног, как раздавленный паук, во все стороны раскинув изломанные конечности. Ферштолен убрал пистолет в кобуру и осторожно отошел прочь.
Он ошибся. Глупо надеяться, что всему этому удастся положить конец подобными методами. Он с самого начала ошибся.
Открыв дверь, Ферштолен вышел на улицу. Снаружи дожидался Эйлер. Его люди уже вернулись к началу переулка.
— С вами все хорошо? — спросил капитан, обеспокоенно глядя на Ферштолена.
— Я в порядке.
— Вы выглядите так, будто…
— Я в порядке.
Эйлер смерил его недоверчивым взглядом, но настаивать не стал.
— Удалось выяснить что-нибудь полезное?
— Нет. Он оказался сумасшедшим. Нужно идти дальше.
— Как скажете. — Эйлер смиренно кивнул. — Мы еще не все укрытия проверили.
Он направился к выходу из переулка, и Ферштолен последовал за капитаном. Постепенно его дыхание выровнялось. Культист бредил. Все сказанное им — чушь. Такие всегда пересказывали вслух любой вздор, приходящий в их больные головы, старались пошатнуть душевное равновесие собеседника. В этом заключалась их задача, их убогое предназначение. Не стоило их слушать.
Однако одна мысль по-прежнему не давала Питеру покоя и продолжала вертеться у него в голове, даже когда он снова оказался на открытой улице, под лучами яркого солнца.
«Это существо знало имя моей жены».
Еще до того, как Хельборг добрался до окраин Аверхейма, в нос ему ударил запах гари. Маршал осадил коня, а следом остановилась и вся армия. Всадники Рейксгвардии превосходно управлялись с лошадьми. Несколько мгновений они стояли, разглядывая раскинувшийся перед ними город. Над Аверхеймом поднимались тонкие столбы дыма, затягивая голубое небо. Казалось, что на город напали, но под стенами не было ничьих лагерей.
— Матерь Зигмарова. — Хельборг сплюнул и оглянулся на Шрамма. — Нужно прибавить ходу.
Шрамм посмотрел на командира с таким лицом, что стало ясно — еще быстрее не могут скакать даже рыцари Рейксгвардии.
— Западные ворота ближе всего, — только и ответил он. — Нам придется проехать через бедные кварталы.
Хельборг кивнул. Он знал Аверхейм, хотя в последние годы старался навещать его как можно реже. Вся Империя была в курсе его вражды с покойным Мариусом. С точки зрения маршала, курфюрст — заносчивый глупец, к тому же бесноватый. Из-за этой глупости и недальновидности он сам обрек себя на смерть. Если бы Шварцхельм не удержал его в узде двадцать лет назад, то позже все наверняка бы окончилось восстанием против Мариуса и его свержением. Возможно, так получилось бы даже лучше — Хельборг по собственному опыту знал, что заразу стоило пресекать в зародыше, а не давать ей разрастаться. Сейчас, спустя два десятилетия, Аверхейм по-прежнему не мог разобраться с наследием безумного графа, и, судя по всему, даже Шварцхельму оказалось не по силам распутать этот клубок.
К тому же Шварцхельм тоже представлял собой проблему — он стал вспыльчивым и еще более невыносимым, чем прежде. В Тургице он повел себя совершенно неподобающим образом, и кого-нибудь другого на его месте Хельборг бы не преминул проучить за подобные дерзости. Маршал уважал воинский талант Шварцхельма, да и на поле боя тот всегда был надежнейшим союзником, но в политике не разбирался совершенно. Он слишком легко заводил врагов, часто упускал из вида важные детали и не видел, как против него зреет заговор. Это являлось серьезным недостатком. Не стоило забывать, что всякая военная мощь в первую очередь подчиняется требованиям политики. Интриги и заговоры возникают постоянно, и следовало разбираться в них, участвовать и обзаводиться правильными связями. Шварцхельм никогда ничем подобным не занимался. В политике он проявлял такую же неуклюжесть, как и с женщинами.
Оба они, и Хельборг, и Шварцхельм, являлись величайшими воинами Империи, не знавшими себе равных. Но при этом они часто действовали порознь — как из-за бесконечных военных нужд императора, так и из-за различий в характерах. Это было глупой и бессмысленной тратой их талантов. Возможно, ситуацию следовало исправить — их примитивная вражда становилась губительной. Когда эта война закончится, следует провести встречу. Они соберутся втроем, Хельборг, Шварцхельм и император, и постараются прийти к соглашению. Шероховатости в их триумвирате при должном усердии получится сгладить. Ставки уже стали слишком высокими, чтобы обращать внимание на заусенцы.
  
— Поехали, — велел Хельборг, натягивая поводья. Когда они с Шварцхельмом встретятся, тогда и наступит время для долгих размышлений. Сейчас же Аверхейму явно требовалась помощь Рейксгвардии — судя-по всему, город все глубже погружался в анархию. Следовало восстановить там порядок.