Герои Империи (сборник)

Хозяин рассмеялся — странным смехом, в котором почти не чувствовалось веселья.
— На первый раз? Полкорешка. Потом вернешься. Три шиллинга.
Цена оказалась низкой, и это беспокоило. Раз корень по карману даже такому забулдыге, то он наверняка распространился даже сильнее, чем полагал Брехт.
Ферштолен отдал деньги, взял один корешок и положил в карман. Толстяк снова рассмеялся.
  
— Тебе понравится, — хрюкнул он. — Ты ее полюбишь.
— Кого? — настороженно замер Ферштолен, но хозяин, продолжая смеяться, поковылял обратно в глубину дома, качая головой, словно вспомнил шутку. Питер проводил его взглядом и неожиданно ощутил дурноту, не в силах находиться дольше среди всей этой грязи и нищеты.
Он вышел обратно во двор и, оказавшись на солнце, глубоко вдохнул. Воздух был не самым свежим, но, по крайней мере, куда чище, чем в доме. Последние лучи солнца еще расцвечивали мостовую золотом, но сумерки сгущались быстро, и Ферштолен направился обратно — куда более целеустремленно, чем пришел сюда. Он понимал, что задерживаться на западном берегу до темноты не стоит.
Но торопился он не только из соображений благоразумия. Корень требовал внимательного изучения. Питера терзала смутная тревога. Слова, сказанные хозяином, по-прежнему звучали в его ушах.
«Ты ее полюбишь».
Возможно, это ничего не значило. Возможно, все безобидно. Возможно, это простая оговорка.
А возможно — сущий кошмар.
Шварцхельм резко проснулся, распахнув глаза, и несколько секунд пытался понять, где находится. Затем все вокруг прояснилось, и генерал понял, что он у себя в спальне, в Авербурге. Он вновь обливался потом. Его мучили кошмары. Липкие простыни опутали его могучие ноги, как веревки. Шварцхельм посмотрел на свои руки — те все еще дрожали. Он глубоко вдохнул, заставляя сердце успокоиться.
Спустив ноги на пол, он стянул тонкое шелковое покрывало и отчаянно потер глаза. Последнее, что он видел в кошмаре, — осуждающее лицо Блоха — постепенно рассеивалось. Шварцхельму казалось, что он сходит с ума.
Как и тогда, в Альтдорфе, генерал подошел к распахнутому окну, дожидаясь, пока сердце перестанет бешено колотиться. Он огляделся по сторонам, стараясь отогнать приснившиеся ему картины. Из окна комнаты, находившейся в башне крепости, открывался вид на весь Старый город. Ночь почти не принесла с собой прохлады, но кварталы погрузились в сон. Шум улиц смолк, и только река тихо серебрилась в лунном свете.
Много лет назад, будучи мальчишкой, Шварцхельм считал это место своей столицей. Для него, выросшего в сельском Аверланде, слово «Альтдорф» почти ничего не значило. Тогда, в почти забытые дни, он понятия не имел, что представляет из себя Империя и кто ею правит. Его жизнь подчинялась простым нуждам. Распорядку сбора урожая. Бурным спорам между деревенскими жителями. Необходимости научиться торговле.
Отец Людвига желал, чтобы сын стал кузнецом — тот с самой юности отличался крепкими руками. Если бы Шварцхельм последовал его совету, он наверняка бы сейчас по-прежнему торчал в деревне. Вененлих — он почти уже и забыл это название. Когда Шварцхельм впервые вернулся в Аверланд, во времена правления Мариуса, он не стал заезжать туда — подобная сентиментальность была не в его характере. Насколько он знал местных, они наверняка продолжали хвастаться знаменитым земляком. А может быть, и вовсе позабыли, что среди них жил некий Людвиг, — могло случиться и такое. Это не имело особого значения.
Генерал высунулся в окно подальше, чувствуя, как теплый ветерок касается его кожи. С тех пор он изъездил Империю вдоль и поперек, сражался с мародерами на дальнем берегу Моря Когтей, с орками в Серых горах, с крысолюдами в канализации Мидденхейма, с предателями в Остланде, с немертвыми в Штирланде и со зверолюдами по всей стране. Теперь у него вовсе не осталось родного дома — и повсюду простирался его родной дом. Он стал одним из того странного, избранного племени, заботящегося обо всей Империи. Мало кто из людей забирался так высоко. Карл-Франц, конечно же. Гельт, Фолькмар, Гусс. И, конечно же, Хельборг.
Вспомнив о Хельборге, Шварцхельм задумался о своей обострившейся в последнее время обидчивости. Недостойное чувство. Он позволил себе увлечься состязанием в престиже. Разве не об этом Ласс предупреждал его тогда? Старик преподал ему простой урок — он служил, пока не вышел срок, а после позволил себе уйти со сцены, уважаемым всеми и не презираемым никем. Вот какой должна быть человеческая жизнь. А размениваться на всякие там соперничества — глупо и опасно.
Возможно, время Шварцхельма тоже подходило к концу. Может быть, за тридцать лет непрерывной службы он слишком глубоко увяз в бесконечной и бессмысленной борьбе за мирскую славу. В самом деле, все заканчивается. И, возможно, именно это на самом деле хотел проверить император — не утратил ли старый пес хватку?
Воспоминания о кошмарах начали рассеиваться, и Шварцхельм постепенно вернул себе душевное равновесие. Ночной покой помог ему привести мысли в относительный порядок.
Недостаток сна давал о себе знать. Эти кошмары приходили не просто так. Они преследовали его в Альтдорфе, но здесь, в Аверхейме, начали душить его с удвоенной силой. Генерал повидал в этой жизни достаточно и знал: у подобных вещей всегда есть причина. Некие тайные силы отчаянно желали помешать ему. Может быть, они прятались прямо здесь, в городе, а может, собирались показаться в самое ближайшее время. Но генерал знал наверняка — точно так же, как и Раграм, в конце концов явившийся к Бастиону, эти враги тоже однажды вылезут из убежища. А до тех пор мука продолжится. Шварцхельм нутром чуял то, что еще не осознавал разумом: враги где-то здесь.
— Вы не сломаете меня, — прошептал он, и его слова унес ночной ветерок. — Вы не сможете меня сломать.
Он постоял еще несколько минут возле открытого окна, размышляя о своей судьбе и наблюдая за спящим городом. А затем наконец почувствовал, как к нему возвращается сонливость. До рассвета оставалось еще немало времени, и Шварцхельм вернулся в кровать. Постепенно его глаза закрылись. В углу комнаты висел в ножнах Рехтшталь, как всегда холодный и молчаливый. Снаружи над спящим Аверхеймом медленно плыла по небу полная луна.
  
Глава восьмая
 
Блох взревел, вызывая противника на бой, и солдаты вокруг подхватили его рев. Храбрые парни, они не сдавались, но ситуация становилась безнадежной. В траве лежали тела сотен убитых, растоптанные противником. Вокруг армии, зажатой в тиски, бушевал водоворот зеленокожей ярости. Артиллерия умолкла, истратив последние ядра в тщетных попытках сдержать подступающую волну. Сражение на гребне продолжалось двое суток без перерыва, измотав оборонявшихся до предела. Атаки и контратаки сменялись одна другой, не позволяя урвать ни минуты сна.
На второе утро, жаркое и влажное, легче не стало. Армия Грюнвальда, с таким гордым видом покидавшая Альтдорф, сейчас выглядела жалко. Орки снова пошли в атаку, чуя скорую победу.
— Держать позиции! — заорал Блох, хотя голос у него уже порядочно охрип. Алебарда в руках казалась тупой и тяжелой. — Выбирайте цели!
Его бойцы уже давно сражались любым оружием, какое удавалось найти. Некоторые сумели сохранить алебарды, а иные шли в бой с мечами, а то и с охотничьими ножами. Оборона продолжалась, но уже с большим трудом, и Блох приказал отступить чуть выше по склону хотя бы ради того, чтобы не драться по колено в трупах товарищей. Чем выше поднималось в небо палящее солнце, тем сильнее смердели покойники.
  
Зеленокожих этот маневр, кажется, только сильнее раззадорил — их атаки были слаженными, но в то же время отчаянными. Они ничуть не растеряли азарта к бою, несмотря на все потери. И когда соотношение сил изменилось, они стали разбиваться на группки. Блох видел, как на одного солдата нападали по трое и больше зеленокожих, втаптывая его в грязь до тех пор, пока от убитого не оставалась кровавая каша.