Герои Империи (сборник)

И поход продолжался: грозное, как лавина, движение без остановки в единственном направлении — на запад, под громкие славословия и духоподъемные возгласы, прокатывавшиеся по толпе.
К ним все время присоединялись новые люди. Они приходили со всех сторон, заслышав шум и гам, производимые войском; кто-то натыкался на него случайно, кто-то примыкал к отряду, руководимый тайным умыслом. Армия Гусса разрослась, в ней было уже больше тысячи человек. Все до единого по очереди подходили к Гуссу, он благословлял каждого, спрашивал, есть ли у пришельца оружие и хорошо ли он им владеет, и каждому ставил на лоб знак кометы. По вечерам разжигались костры и раскалялись клейма. Некоторых из вновь прибывших Гусс спрашивал, встречали ли они шайки зверолюдов. Ответ был всегда один и тот же:
  
— Они идут на запад, господин.
И Гусс снова и снова кивал и отдавал приказ продолжать поход.
На десятый день после битвы соратники достигли того, к чему стремились. Они взошли на вершину невысокого лысого холма. Внизу простиралась долина, беспорядочно перемежаемая заросшими осокой унылыми болотами, жирно поблескивающими в закатном свете.
На горизонте догорал обнесенный стенами город. Дым пожарищ устремлялся вверх струями, как будто какое-то злобное божество протянуло с темных небес гигантские пальцы.
Гусс бесстрастно смотрел перед собой. Время шло, а он молчал. Вглядывался в темноту, сощурив карие глаза. Его соратники ждали приказа. Они едва могли устоять на месте, но ждали его слова. Так будет всегда — они станут ждать его слова.
Гусс выдержал в молчании еще некоторое время.
Он не был уверен, что Кольсдорф вообще заслуживает, чтоб его спасали. Отказ маркграфа помочь перехватить зверолюдов, пока они окончательно не обезумели от крови, обрек на гибель десятки окраинных поселений. Звериные полчища растерзали столько человеческой плоти, что запах крови, разносимый ветром, привлек еще больше горов из дикого леса. Тот факт, что фон Аахен ошибся, поверив в мощь своих стен, не утешал.
Все могло быть иначе. Можно было избежать многих бед.
Гусс обдумывал эту мысль, взвешивая по привычке все «за» и «против», зная, что верное решение придет к нему. Все вокруг послушно, благоговейно молчали.
И вот, решившись, он резким движением взялся за боевой молот и высоко поднял его обеими руками.
— Сыновья и дочери! — воззвал он, и голос раскатился над сомкнутыми рядами войска. — Во имя Того, кто в ореоле славы призвал на Свою сторону праведных!
Его тонкие губы растянулись в жесткой улыбке.
— Убить их всех!
Матильда была в задних рядах — она застряла среди старых и немощных, которые пытались бежать, но спотыкались и путались в собственных ногах. Многие недели в походе она почти голодала, кожа обвисла и стала дряблой, но жизнь еще теплилась в ней за счет запасов жира.
Передние ряды фанатиков уже вломились за городские стены, и она пробралась вслед за ними, спотыкаясь об останки кирпичной кладки и раздвигая шаткие гнилые доски. Ворвавшись в город, все устремились вдоль узких улиц с воплями, как озверевшие гончие. Всюду чувствовался мускусный звериный запах, и люди шли на этот запах, и глаза их сверкали бешенством.
Кольсдорф лежал в руинах. Все горело, и огонь не утихал. Ближе к центру слышались другие крики — крики боли и ужаса. Повсюду валялись в грязи мертвые тела — вывернутые шеи, сломанные кости. Все было перемазано нечистотами и ошметками внутренностей, вокруг вились тучи навозных мух.
Матильда не могла бежать быстрее. Ее трясущаяся туша была тяжела, короткие ножки оскальзывались в грязи. Она могла только смотреть, как более худые товарищи обгоняют ее и врубаются в битву, как мелькают тощие ноги, а лица, похожие на черепа, искажаются маской звериной ненависти.
Но она приложила все усилия. Присоединила свой голос к крикам остальных и рванулась вперед так быстро, как только могла, принюхиваясь к зловонию зверолюдов и обеими руками сжимая секиру.
Охота захватила Матильду. Она совсем забыла, что когда-то была другим человеком, жила в суровых землях Мидденланда, в лачуге с мужем-кузнецом, воспитывала девятерых постоянно галдящих детишек и как могла выкарабкивалась из нужды. Она позабыла, как тяжело таскать воду, как изнурителен труд на полях и как редко приходится смеяться — разве что когда сквозь тучи пробивается солнышко и на скудной земле распускаются цветы.
Они все погибли, ее дети. И муж тоже — его выпотрошил ржавым клинком и разорвал на части красноглазый зверь, пришедший из леса. Матильда тогда спаслась. Она убежала в дебри, давясь криком и рыданиями, полумертвая от ужаса, как и все, кого не вырезали, словно скот. Но потом она встретила Гусса, и жгучая боль от клейма, изображающего комету, изгнала ее страх. Теперь она ничего не боится. Теперь ничто не заставит ее бежать в страхе. Теперь она — дочь Зигмара, а Зигмар — пылающий путеводный свет во тьме гибнущего мира.
— Убить их всех! — эхом повторила она последний приказ Гусса, устремляясь в погоню. — Найти и убить их всех!
Она обогнула то, что осталось от старой таверны, и — вот оно! Ее желание исполнилось! Перед ней открылся двор, окруженный ветхими покосившимися домами и засыпанный слоем перепачканной полусгнившей соломы. В глубине двора, затянутые дымовой завесой, виднелись сложенные из грубых камней стены часовни Зигмара. Горожане держали здесь последнюю точку обороны, вокруг часовни толпились зверолюды, швыряли камни в окна со свинцовыми переплетами, колотили в двери железными топорами. Первые ряды фанатиков уже яростно набросились на гурт.
— Смерть! — завопила Матильда и ринулась прямо на зверолюдов. — Смерть, смерть!
Она взмахнула секирой, с которой брызнули частички засохшей крови. Продолжая вопить, широко разинув рот — так, что стали видны желтые зубы, — вытаращив глаза, горящие восторгом, она ринулась на врагов.
Гусс с помощью хитрого приема, вывернув кисть, описал дугу своим молотом, и тупая часть навершия ударила с мокрым хрустом. Гор с головой козла пошатнулся, грудная клетка проломилась. Он коротко заблеял, захлебываясь и задыхаясь в агонии, и десять цепких рук повалили его на землю. Соратники оседлали тело, они выдавливали ему глаза, отрывали лоскуты кожи с морды и куски шкуры с окровавленной шерстью.
Гусс уже широко шагал дальше, в самую гущу битвы, на ходу мощно отмахивая направо и налево своим сокрушительным оружием. Великанского роста, он возвышался как твердыня над беспорядочными грудами трупов.
А вокруг соратники продолжали наседать на зверолюдов. Двор был усеян телами, человеческими и нечеловеческими. Ни одна из сторон не давала пощады другой. Звери, возбужденные перспективой новой бойни, свирепо встречали наседающие ряды фанатиков, нацеливая рога, бодая и калеча. Соратники бросались в ответную атаку, не думая о грозящей со всех сторон смерти, карабкаясь по телам убитых, только бы подобраться достаточно близко, чтобы нанести урон оружием, кулаками, зубами.
Они погибали толпами, с полным равнодушием. Каждый их них не был больше личностью, со своей жизнью и стремлениями, а стал частью единой силы, зримым воплощением непримиримого противостояния. Они нападали и нападали, не видя и не слыша, как вокруг все утопает в крови, одержимые единственной мыслью, оставшейся в головах.
«Убивать. Убивать. Убивать».
Возглавлял атаку Гусс. На его доспехах плясали красные отсветы пожара. Он все глубже врубался в ряды врагов, и кровь струилась вокруг него, закручиваясь воронкой. Ему навстречу ломились здоровенные воины-горы и устрашающе ревели. Одного за другим он сшиб их на землю, с хрустом проломил шишковатые черепа, размозжил корявые конечности. Молот ходил вверх и вниз, как мощный колокол, когда его раскачивают, и водовороты крови закрутились еще пуще.
  
Гусс не издавал боевых кличей. Его губы двигались только в беззвучной молитве. Лицо застыло маской сосредоточенности. В отличие от своих буйных соратников, он был сама невозмутимость. Он дрался обстоятельно, с ожесточением, шаг за шагом продвигаясь по двору, пока не добрался до паперти и не встал под самым карнизом.