Герои Империи (сборник)

Фон Аахен ленивым жестом обвел стены зала.
— Толщина этих стен — пять футов, священник. Здесь у меня есть вооруженные люди, припасы, защита. Враги сюда не войдут, даже если их будет тысяча.
Гусс прищурился.
— Ваши люди беззащитны. Деревни уже горят.
Фон Аахен приподнял бровь.
— Мои люди? — Вид у него сделался слегка брезгливый. — Если те, кто жаждет помощи, сами промедлят или окажутся просто тупоголовыми и вовремя не укроются здесь, то они очень скоро поплатятся за свою глупость.
  
Фон Аахен покачал головой.
— Приказы уже отданы. Никто не пойдет с вами. Если вы выйдете за эти стены, то будете воевать в одиночку.
Гусс терпеливо выслушал. Его угрюмое лицо не дрогнуло, хотя взгляд глубоко посаженных глаз стал совсем мрачен.
— Я не буду воевать в одиночку, — промолвил он негромко. Фон Аахен поглядел на него даже с некоторым сочувствием, словно на деревенского дурачка, которому надо объяснять очевидное.
— Послушайте. Между нами и границей леса нет боеспособных войсковых гарнизонов. Звери могут разграбить наши деревни, на этом они исчерпают свое буйство и убьют только смердов. Останьтесь здесь. Переждите, пока буря не пройдет мимо.
Только теперь глаза Гусса сверкнули гневом. Только теперь, когда Аахен упомянул «смердов», он повысил голос.
— Это сыновья и дочери Молотодержца. — Гусс все еще говорил спокойно, но совсем другим тоном. — Они его возлюбленные чада, ради которых он проливал кровь и слезы. Они — душа его Империи. Они — наследники его славы.
Стены зала отозвались эхом на его слова, и бюргеры беспокойно заерзали на стульях. Вдруг показалось, что пламя факелов разгорелось ярче.
— Если вы не готовы им помогать, то я готов. Я покажу им, что из них может получиться. Я наполню их сердца святым огнем, а руки — силой их предков. Они забудут свою скорбь и вспомнят свой гнев.
Он взялся за боевой молот и поднял его двумя руками.
— Я приму бой с этими зверями. Я пойду на восток и очищу от скверны земли людей.
Фон Аахен сглотнул, едва в силах выдержать безжалостный взгляд Гусса.
— И когда я все это закончу, я вернусь сюда. — В голосе воина звучало презрение и грубость. — И молись, маркграф, чтобы я успел до того, как звери вырвут тебе глотку и пожрут твою жирную, глупую плоть.
Чад от костров поднимался во влажный воздух. По выщербленной земле стелились клубы грязно-серого дыма, густого и едкого. Ветер вздымал их вверх над местом кровавой бойни и рвал в клочья.
Соратники преклонили колени в молитве, не обращая внимания на то, что их лохмотья в крови, а порывы ветра швыряют в лицо колючий дождь. Тела зверолюдов сложили в кучу и подожгли. Перед тем как облить их горючим, каждому нанесли ритуальное увечье — выкололи глаз или оторвали когтистый палец. Маленький символический акт, но он так много значил для соратников. Только тела павших с честью людей-защитников Драквальда обретут вечный покой такими, какими их застала смерть.
Гусс стоял, сложив руки на груди, на гребне холма и смотрел, как серое от дыма солнце клонится к закату. Струи дождя стекали по его стальным доспехам, смывая кровь.
Четырнадцать дней он провел в лесных дебрях, собирал разрозненных местных жителей, уцелевших после вторжения зверолюдов, и лепил из них нечто похожее на боеспособное войско. Четырнадцать дней прошло с того момента, как он покинул поганое унылое захолустье с осыпающимися стенами и оставил там этого толстобрюха с его высокомерной уверенностью в собственной безопасности.
Только теперь он держал путь назад, вслед за бандами зверолюдов, которые стягивались вместе и устремлялись на запад, к столь желанной цели.
Как раз там, куда он смотрел, из сгущающейся темноты появилась вереница фигур. Они медленно плелись, хромая и таща тяжелые узлы с пожитками. Некоторые получили тяжкие раны. Взгляд у всех был усталый и пустой.
Гусс ждал, пока они приблизятся. Он молчал, но его темные, без выражения глаза теперь потеплели.
— Встаньте, — сказал он наконец, когда первые вновь прибывшие доплелись до света костров.
Армия его соратников как один человек открыла глаза и поднялась с колен. Они уставились на пришедших. На усталых лицах не читалось никакой враждебности. Здесь, в диких дебрях, у всех была одна беда.
Предводитель пришельцев подошел к Гуссу и остановился в нескольких шагах от могучей фигуры священника-воина. Худой, с грязной бородой и красными глазами. Одежда разодрана, словно когтями, в прорехах виднеются торчащие ребра.
— Ты — Гусс? — спросил он хрипло. Гусс кивнул.
— Зачем вы здесь? — осведомился он.
У человека поникли плечи. Казалось, что он вот-вот безутешно разрыдается. Такой же вид имели те, кто стоял за его спиной. Эти люди были раздавлены. В неспокойных землях на севере Империи давно говорили: если напали зверолюды, то что может быть хуже, чем погибнуть? Только остаться в живых.
— Я не знаю, — ответил человек надтреснутым от горя и бессилия голосом. Он опустил взгляд от жгучего стыда и гнева. — Господи помилуй, я не знаю.
Гусс подошел к мужчине и положил ему на плечо руку в латной перчатке. Ему пришлось наклониться, но так, чтобы не испугать человека. Той самой мощной рукой, которой он во славу богов недавно яростно разил зверолюдов, он мягко коснулся пришельца.
— Я тебе объясню, сын Зигмара, — сказал Гусс. Это прозвучало внушительно, хотя он не повышал голоса.
Пришелец поднял взгляд на Гусса, и горечь ушла из его покрасневших глаз. С надеждой посмотрели и его попутчики, съежившиеся от ветра в своих лохмотьях.
— Я дам вам оружие и укреплю ваш дух, чтобы вы применяли его как следует. Я сделаю вас снова сильными. Я превращу вас в орудия Отца Людей.
Гусс указал в сторону костров, в которых догорали остатки звериной плоти.
— Вот что мы сделали с ними. Это же мы сотворим с каждым из тех, кто еще дышит. Вручите мне свои жизни, позвольте мне учить вас, и вы тоже совершите это.
Священник наклонился ниже, не сводя глаз с измученного лица собеседника.
— Ты сделаешь это, сын Зигмара? Вручишь мне жизнь?
Беженец взглянул на Гусса с отчаянной, пронзительной надеждой. Глаза его были полны слез.
— Да, — выдохнул он истово. — Покажи мне, господин, как тебе служить. Покажи, как убивать за тебя.
В толпе соратников послышались одобрительные возгласы, они жаждали пополнения своих рядов свежими силами. Несколько солдат приблизились к Гуссу, хотя он не давал сигнала. Они держали в руках клейма на длинных металлических палках, уже раскаленные в кострах докрасна. Навершия были в виде фигуры, изображающей комету с двумя хвостами. Гусс взял одну палку. Он приблизил горячий металл к лицу пришельца, воздух возле клейма дрожал от жара. Глаза мужчины расширились от ужаса, но он крепился.
— Это знак служения, — сказал Гусс, держа раскаленное клеймо у самого лба трясущегося человека. — Это знак Марша Смерти.
Он прижал клеймо к коже.
— Постарайся не страшиться. Боль преходяща. Истинно тебе говорю — спасение вечно.
От границы леса они двинулись через разоренные равнины на запад к излучине реки, которая серой стальной лентой вилась по почерневшей земле.
Соратники шли маршем возмездия и пели. Они преодолевали моря черной грязи, продвигались без устали, несмотря на то что ветер швырял им в лицо дождь и мокрый снег, а старые раны никак не хотели заживать.
Во главе колонны четыре дюжих мужика в камзолах из толстой кожи несли на плечах жаровни. В их железном нутре пламя никогда не гасло, оно бушевало, красное, как сердце, и следом вились длинные струи дыма цвета темного торфа.
  
Они миновали множество деревень — все как одна были уничтожены. Стены разрушены до основания, соломенные крыши сожжены, колодцы загажены. Всюду лежала грязь — это тянулся вонючий след зверолюдов. Глину под ногами испещряли глубокие отпечатки копыт, заполненные водой.
Соратники останавливались только затем, чтобы ломать капища, поставленные на пути зверолюдами: облезлые жерди, увенчанные черепами и перьями, измазанные кровью. По символическому ритуальному приговору жерди обрушивали на землю, и Гусс изгонял духов разрушения, обитавших внутри.