Герои Империи (сборник)

Эйхманн посмотрел, как сражается этот удивительный человек, и вдруг ясно понял, что они выберутся. Впервые с тех пор, как он увидел Висельникберг во всей его ужасающей красе, он поверил, что не останется здесь навсегда.
— Во имя Зигмара! — возопил он вслед за своими бойцами и ринулся в битву с верной рапирой наперевес.
В глазах его вновь полыхал огонь, успевший остыть за долгие годы службы. Огонь истинной веры.
    
Глава двадцать третья
 
— Ну как ты, лучше? — спросил Горбах, откинулся на спинку стула и привычным жестом сцепил руки перед собой.
Зимнее солнце клонилось к вечеру, в покоях Горбаха стоял полумрак. В очаге потрескивал огонь и давал хоть немного тепла и света. С момента возвращения Эйхманна в Мидденхейм прошло два месяца, и уже всерьез похолодало.
— Гораздо лучше, шеф, благодарю, — ответил охотник на ведьм.
Он сидел у обширного стола напротив начальника, ровно на том же месте, что и три, месяца назад, когда получил приказ не трогать фон Хесслера. Большая часть ран почти зажила, но по всему телу остались на память шрамы, некоторые еще были красными и саднили.
— Ты и выглядишь получше, — похвалил его Горбах. — Больше спишь?
— Да, иногда получается.
— Ну, расскажи, как дело было.
Эйхманн замялся.
— Я сдал вам отчет, шеф.
— Знаю. Он прекрасен. Но я хочу услышать, что там случилось на самом деле, от тебя лично.
Эйхманн собрался с мыслями. Он решал, с чего начать.
— Не уверен, что сам понимаю. Я уже думал, что нам не суждено оттуда вернуться. Большая часть бойцов погибла, лес просто истекал враждебной магией. Я бы сам в такое не поверил, если бы не увидел своими глазами…
— Только факты, будь добр.
— Это все священник-воин, Лютор Гусс. Я в жизни своей не видал человека, способного так драться. Это он вытащил нас оттуда — можно сказать, в одиночку. Перед этим он надолго исчез, потом появился из какого-то колдовского места. Вероятно, он там с кем-то или с чем-то сражался. И что бы это ни было, оно явно чуть вконец его не добило.
— Он не сказал, что это было?
Эйхманн помолчал, стараясь точнее вспомнить разговор с Гуссом.
— Он уклонился от ответа. Вернее, на обратном пути через Драквальд, когда худшее осталось позади, он начал что-то рассказывать о святом предназначении и о некоем священнике, предавшемся скверне. А потом вроде как передумал. Сказал, что существо, которое он убил, — это шаман, так что он не уверен, что пережил все это на самом деле, а не поддался колдовству. И больше ни слова услышать не удалось. Я стал расспрашивать — он вспылил, и я не рискнул продолжить.
— А следовало выяснить всю правду, — заметил Горбах.
— Не спорю. Может, стоило проявить настойчивость. Но тогда мы еще не пришли в себя от того простого факта, что остались в живых. Кроме того, если честно, я думаю, что он не знает правду. К тому времени, как я оправился от потрясений и мог снова говорить об этом, его уже с нами не было. Он ушел.
— Даже так?
— Да, без всякого предупреждения. Судя по немногому, что мне известно об этом человеке, он всегда так делает. Когда мы вышли из леса и самое страшное осталось позади, он от нас ушел. Взял с собой старый меч — с начала битвы он обращался с ним как со святой реликвией, совершенно непонятно почему.
Эйхманн помолчал, вспоминая.
— В последний раз я видел его ночью перед самым уходом. Он стоял в одиночестве и смотрел на лес, из которого мы только что убрались. Я подошел. Хотелось что-то ему сказать, хотя я и не знал, что именно. Мы долго за ним гонялись, а поговорить толком так и не удалось. Я испытывал неловкость от того, как я к нему относился раньше, особенно после того, как увидел, на что он способен. Наконец я спросил, что он собирается делать дальше, по возвращении в Мидденхейм.
— И что он ответил?
— Сначала ничего. Он ведь был ранен, вероятно, его мучила боль, и я подумал, что он отмолчится, а мне не стоит напирать. Я уже повернулся, чтоб уйти, и тут услышал ответ. Если это можно считать ответом.
— А точнее?
Эйхманн вспомнил все до единого слова и улыбнулся.
— Он сказал, что ничего не изменилось. Что охотиться на ведьм легко, а вот искать святых — трудно, и в этом отношении он еще не все закончил. И тут я догадался, что он дальше с нами не пойдет, а вернется в это дикое место, как только восстановит силы. И последнее, что он мне сказал: надо помнить, что настоящая святость — не в деяниях всякой высокородной и испорченной ученостью публики, а в обычной жизни простых людей. Это их Господь наш Зигмар любил всей душой еще в своей земной жизни. Это они станут спасением Империи, если ей суждено устоять. Он так искренне говорил…
Горбах скорчил скептическую гримасу.
— Хорошо бы узнать об этом человеке побольше. Надо распорядиться в архиве, чтобы нашли записи, где он учился и нес служение.
— Можете попробовать, шеф. Но я искал сведения о нем с того дня, как вернулся, и ничего не нашел. Если он и несет служение, то единственное в своем роде.
— Похоже на то, — хмыкнул Горбах. — Чего только в мире не бывает.
Он встал и подошел к столику, где стояли хрустальный графин и два бокала.
— Выпьешь?
Эйхманн мотнул головой, отказываясь. Горбах налил себе и вернулся к столу.
— К твоему сведению, фон Хесслер-то пропал, — сообщил он. — Куда-то делся вскоре после того, как вы направились в Драквальд. Может, его захватили приверженцы культа, который ты раскрыл, или он удрал сам, почувствовав, что пахнет жареным.
— Я могу это выяснить, если, конечно, вы мне позволите.
Горбах посмотрел на него пристально.
— Ты уверен, Лукас? Я бы скорее предложил…
Начальник помолчал, подбирая слова.
— Ты уже долгое время выглядишь не лучшим образом. Жизнь охотника на ведьм много требует от человека. Может, тебе стоит подумать о…
— Я ценю вашу заботу, шеф, — тихо, но твердо ответил Эйхманн. — Но в этом нет необходимости. Я готов исполнять свой долг.
Горбах окинул подчиненного пытливым взглядом.
— Да, надо признать, что ты стал бодрее, — неохотно признал он. — В прошлый раз я едва удержался, чтобы не отправить тебя в отпуск. Причем бессрочный.
— Да я гораздо лучше себя чувствую! Даже Удо заметил!
— А, этот твой помощник… — с кислой миной бросил Горбах. — Я-то надеялся, что он выбыл из строя.
— Пока нет, шеф. Я передам ему ваше сочувствие.
Горбах в задумчивости сделал глоток.
— Ну и что это было? — поинтересовался он. — Ты испытал такое, от чего многие мои люди просто спятили бы. А ты бодр и весел, я тебя давно таким не видел. Как мне это понимать?
— Не знаю, — честно ответил Эйхманн и дернул плечом. — Я сам до конца не понимаю. Если бы вы стали допытываться, я рассудил бы, что, видимо, все дело в священнике. Он сумел взбудоражить сердца всех вокруг. Когда люди видели его в гуще битвы, они забывали о страхе. И даже когда больше не видели, частичка этой храбрости словно оставалась с ними. Он, наверное, знает, какую власть имеет над людьми, а может, и не знает. Кажется, он не заботится о том, чтобы проследить, какое впечатление он производит.
— Так он и на тебя произвел такое впечатление?
— Можно и так сказать.
Эйхманн зачем-то посмотрел на свои руки и тут же представил мощного, грозного Лютора Гусса, в справедливом гневе сметающего на своем пути всех врагов Империи.
— Какое-то впечатление, конечно, произвел. По крайней мере, я снова увидел, какие подвиги может совершить человек, одержимый твердой верой.
Горбах бросил на него проницательный взгляд.
— А разве твоя вера не тверда, Лукас? Без этого нельзя служить храмовником Зигмара.
  
Эйхманн уверенно выдержал взгляд патрона. На его лице, испещренном шрамами и ранними морщинами, отразилась гордость — совсем как в те давние дни, когда он впервые увидел над горизонтом белые башни Альтдорфа, освещенные ярким солнцем.
— Наверное, в какой-то момент моя вера пошатнулась, — произнес он. Перед глазами вновь возник образ Лютора Гусса — золотой ореол вокруг головы, праведная ярость в глазах. — Но теперь все по-прежнему. Это так приятно, шеф, — снова верить.