Герои Империи (сборник)

— Они уходят, — сообщил он наконец, поднимаясь на ноги и беря лошадь под уздцы. — По крайней мере, я так думаю. Если мы продолжим идти в том же темпе, возможно, худшего удастся избежать.
Эйхманн снова посмотрел в гущу леса, безмятежного в ласковом свете вечернего солнца. Сквозь заплутавшую меж ветвей дымку тянулись золотые лучики, освещали травянистые полянки, мшистые кочки и венчики диких цветов.
  
— Если мы затеем с ними бой, сильно ли мы собьемся с пути? — спросил охотник на ведьм.
— Да нет, не особенно. Но вы ведь не станете…
— Очень даже стану, герр Гартнер.
Эйхманн смотрел серьезно.
— С нами целая армия. Не самая большая, согласен, зато хорошо вооруженная и сытая, и добрая половина этих ребят только и ждет возможности задать кому-нибудь трепку.
Он выпустил медальон из пальцев и на мгновение увидел перед глазами того самого, с косой и козлиной мордой.
— Гусс где-то рядом, — решительно сказал Эйхманн. — Судя по тому, что мне о нем рассказывали, лучший способ найти его — это идти по пути, усеянному мертвыми телами.
Гартнер бросил неприветливый взгляд на Милу, ехавшую далеко позади в сопровождении верной няньки — Удо. Лесник явно обиделся на то, что маршрут изменили на основании показаний какой-то девчонки, и Эйхманна слегка раздражала его дурацкая обидчивость.
— Вы определитесь, дорогой охотник на ведьм. Мы ищем Висельникберг или ловим священников?
Эйхманн дернул плечом, пустил лошадь шагом и низко надвинул шляпу.
— Это одно и то же, герр Гартнер. Найдем одно, и тут же обнаружится другое.
Звери догнали его, когда солнце уже садилось. По пути Гусс расправился еще с тремя шайками поменьше, но он ясно понимал, что с каждой такой стычкой петля вокруг него затягивается. Приходилось кружить и даже поворачивать назад, чтобы обойти растянувшиеся на весь лес части огромной орды.
Зверолюдов становилось больше с каждым часом. Они выныривали из лесной глуши — глаза пылают, оружие на изготовку — и сбивались в банды по десятку-полтора, а то и больше. Передвигались меж корявых деревьев, не скрываясь, к тому же их сопровождало звериное зловоние и запах нечистот.
Гусс бежал по течению извилистого ручья на дне узкой лощины. Ступал прямо по руслу и специально поднимал брызги, чтобы забить свой запах. Перемещался размеренным, нешироким шагом, не суетясь, сохраняя силы. На ходу выискивал хорошее место, где можно закрепиться и защищаться. Ясно, что скоро орда сомкнет вокруг него кольцо и он должен оказать успешное сопротивление.
Страха не было. Зверолюды шли по его следу, перекрикивались, соединялись в большие своры, вопили и ревели на всю округу, но Гусс оставался спокоен.
Пришло время настоящей борьбы, и его угнетенное настроение испарилось без остатка. Верный боевой молот пущен в ход, а это всегда освобождало душу от лишних переживаний, поднимало дух и помогало разуму сосредоточиться на убийстве врагов как должно, на самом процессе умерщвления врагов.
Все время вспоминались слова Тайсса:
«Ты рожден, чтобы сражаться».
Так оно и есть. Только непревзойденное мастерство владения оружием дает ему истинную свободу.
Гусс увидел, что впереди земля круто уходит вверх. Меж высоких деревьев, среди палой листвы и раскидистых колючих кустов он различил тропу, ведущую на возвышенность.
Он полез по ней вверх, и тут сзади раздался торжествующий рев. Из чащи в полусотне шагов ниже по течению выскочили четыре гора с шерстью винно-красного цвета. Они поднимали тучи брызг и крушили копытами камни. Где-то вдалеке им ответили таким же ревом.
Гусс пошел быстрее и размашистее. Почти на самой вершине склона ему наперерез выскочил из подлеска тощий унгор. В кривых лапах он держал тупую железяку, размахивал ею и орал. Священник огрел его молотом и отбросил, при этом не особенно замедлил шаг и вообще едва глянул в его сторону.
Следом за первым вылезли еще унгоры, их хрюканье и тявканье звучали смешно по сравнению с боевым ревом крупных зверолюдов. Они нападали, стремясь вонзить когти в человеческое тело, хотя взмахи боевого молота их явно пугали.
Пришлось остановиться и драться, причем в ход пошли и молот, и нож. Унгоры, конечно, не могли выстоять против Гусса, но чем дольше он с ними возился, тем ближе подбирались горы. Вверх по руслу ручья уже бежал десяток тварей, а хор боевых воплей из глубины лощины говорил, что скоро появятся еще их собратья.
Гусс не произносил ни звука, как и во время сражений с ходячими мертвецами. Яростным ударом рукоятки молота он сломал хребет одному унгору, ножом выпустил кишки другому. Третий кинулся сзади, растопырив лапы с удавкой. Священник пригнулся, принял несущегося на него унгора на плечо и швырнул вниз со склона. Остальные вцепились в него сзади и потащили, но он вырвался и сшиб их одним пинком.
Тем временем их крупные сородичи быстро приближались. Гусс знал по опыту, что они могут вот так бежать много миль, не уставая. Их мускулы тверды как камень, ведь они все время проводили в состоянии войны и жили только ради кровопролития.
Священник наконец добрался до вершины склона. Деревья расступились, и открылась большая поляна. На ветру колыхалась высокая, по пояс, трава. На дальней опушке росли высокие деревья, больше похожие не на привычные драквальдские дубы и ясени, а на северные елки. Весь горизонт в той стороне был утыкан зубчатыми силуэтами, в пологих лучах заходящего солнца они отсвечивали зеленым глянцем, свойственным хвое.
В центре поляны виднелись каменные руины, покрытые бледным, словно трупные пятна, лишайником, зелеными кляксами мха и спутанным плющом. Когда-то строение было внушительным, побольше обыкновенного дома, а теперь стены почти совсем обвалились. По углам торчали три колонны, но они растрескались и тоже грозили рухнуть. Центральное помещение раньше венчал купол, от которого остался только изогнутый фрагмент, похожий на кривой позвоночник, выдранный из тела.
Когда-то здесь находился храм, место богослужений. Оставалось только гадать, по чьей глупости его возвели столь далеко от уютных цивилизованных городов. Или строителями двигала непомерная гордыня? Возможно, в незапамятные годы эта местность оставалась мирной и просторной, как пустоши, а потом наступили темные времена, драквальдский лес разросся, поглотил ее и изменил ее облик.
При виде храма Гусс мгновенно воспрял духом и помчался ко входу. Несколько внутренних помещений уцелели, хотя и лишились дверей. Священник скользнул в пустой проем и поднялся по замшелым ступеням на алтарное возвышение. Камень крошился и рассыпался под его ногами.
Алтарь оказался в общем целым, хотя и открытым всем ветрам, — только утратил украшения. Его, длинный и низкий, вырезали из цельного камня и на передней стороне кое-как вырубили знак кометы. Сверху бежал длинный разлом, один угол откололся и рассыпался. Между плитами пола давно пролезли корни, отчего плиты приподнялись и пошли сеткой трещин.
Гусс запрыгнул на алтарь и развернулся, собираясь здесь встретить врага. Несколько мгновений он стоял в разрушенной церкви один — только он и древние святые стены. Он огляделся и ощутил в душе прилив гордости.
«Даже сюда дотянулась рука Человека».
И тут вломились его преследователи. Каждый хотел напасть первым, они толкались и мешали друг другу. Вбежавший впереди всех торжествующе заревел, поднял алебарду обеими руками, замахал ею и кинулся на Гусса. За ним ринулись остальные, всхрапывая и громко топоча.
Гусс ждал, когда они приблизятся, держа наготове и молот, и нож. Напоследок священник выдохнул короткую молитву, собрал в душе последние капли утешения, что внушили родные символы веры…
  
А потом налетел первый зверь. Он ревел так, что казалось, будто сейчас у него лопнут все жилы. И снова в мире Гусса осталась только ярость, сталь и кровь.
— В атаку! — заревел Эйхманн, приподнимаясь в седле и взмахивая пистолетом.
Фанатики одобрительно взвыли и бросились вперед. Они покатились, не разбирая дороги, сметая препятствия. Непролазные заросли, жгучая крапива казались им нипочем — их вытоптали в яростном раже. Люди карабкались по крутым склонам с такой прытью, словно наверху их ждали горы золота, и с тем же пылом скатывались по другим склонам. Некоторые не удержались на ногах, и их затоптали свои же, но это ничуть не охладило энтузиазма и не уменьшило энергии армии флагеллантов, наконец выпущенной на волю.