Герои Империи (сборник)

Услышав шумный всплеск, кентавр бессвязно заревел и двинулся на звук. Эйхманн успел увидеть, как на зверя ринулся еще один его солдат, как его невзначай отбросил удар копья, как багровым полукругом разлетелись внутренности из вспоротого живота.
Даже ослепший, даже раненый, кентигор вполне мог всех их поубивать. Казалось, он неведомым чувством ощущает чужаков и оттого с оружием управляется немногим хуже, чем если бы мог видеть.
  
Эйхманн кое-как поднялся на ноги. За воротник стекало что-то густое и горячее. Он попятился и уперся в стену между двух толстых колонн. Отсюда было некуда деться — ни вперед, ни назад.
— О Зигмар милостивый, — прошептал он и крепко сжал рапиру.
Кентигор, набычившись, шел на него — словно видел. Лицо, почти человеческое, застыло дикой маской ярости. Он рычал, ронял молочно-белую пену с растрескавшихся губ и тыкал копьем в сторону Эйхманна, причем еще немного — и попал бы.
Охотник на ведьм увернулся от острия и кинулся навстречу кентавру. Ухватился за косматую гриву подпрыгнул и оседлал зверя, как огромную лошадь.
Кентавр дернулся и закрутился на месте, свободной рукой попытался схватить и отшвырнуть прочь непрошеного седока. Эйхманн держался крепко, упирался ногами в цепи, опутавшие торс кентигора, и подтягивался по мощным плечам, чтобы чудище не достало его загребущими пальцами.
Зверь яростно мотал туловищем, пятился и тянул руки за спину, а Эйхманн хватался за густую шерсть и подползал все выше.
Кентигор, брыкаясь, как необъезженный бычок, снова яростно взревел и попытался извернуться, чтобы оказаться лицом к назойливому врагу. Тот, не выпуская гриву «скакуна», одной рукой перехватил рапиру вертикально и нанес удар точно в то место, где человеческая спина переходила в лошадиный хребет.
Чудовище завопило и заметалось, как бешеное, а Эйхманн вонзал, вкручивал лезвие все глубже.
Внезапно конские ноги подкосились. Кентавр с грохотом повалился, раскинув копыта в стороны. Его человеческая половина еще жила и продолжала исступленно дергаться, а лошадиная обмякла и напоминала теперь огромный куль с мокрой шерстью.
Эйхманн вытащил рапиру из тела раненого зверя и сам выкарабкался из-под него. Зверь не выпускал оружия и крутил туловищем, но теперь он не только ослеп, но и не мог двигаться и поворачиваться в стороны. Он взревывал все тише, потом вовсе замолчал. Из последних сил метнул копье — наконечник бесполезно зазвенел о стену.
Охотник на ведьм перевел дух и огляделся. Все унгоры, а также околдованные люди лежали мертвые. Погибли и несколько бойцов, но большая часть отряда уцелела и по-прежнему держала оружие на изготовку. Побледневший Гартнер зажимал рану на руке — видимо, потерял много крови. Дехер, зря выпустивший стрелы из арбалета, на командира не смотрел.
По ступеням, топоча, спустился Удо, хотя внизу уже управились и без него. Он с головы до пят вымазался в крови, но оставался бодр и весел — вот кому любая бойня нипочем.
— Нужна помощь, начальник? — поинтересовался он и одобрительно оглядел результаты сражения.
Эйхманн перевел взгляд с помощника на кентигора. Тот уже даже не стонал. Громадные руки, как неживые, повисли вдоль тела, а сам он сгорбился, словно совсем обессилел. Израненные бока ходили ходуном, он хрипел, из-под брюха расползалась лужа крови.
Эйхманн вдохнул и выдохнул, убедился, что сердце больше не выпрыгивает из груди, и тут боевой пыл уступил место чувству гадливости.
Это неожиданно помогло. Он никогда не любил допрашивать собратьев-людей, но зверолюды — это же совсем другое дело. После долгого путешествия по этому трижды проклятому лесу пришло наконец время узнать кое о чем поподробнее.
Эйхманн вложил рапиру в ножны и размял затекшие пальцы.
— Нужна, Удо, — хрипло сказал он. — Принеси-ка инструменты.
Он не собирался сдаваться, как обычно сдаются люди. Феноменально сильный, он обладал огромной волей к сопротивлению. Когда связывали его руки, он извивался и дергался, когда принесли раскаленные щипцы и клещи, принялся презрительно плеваться.
Эйхманн не сводил взгляда с его лица. Такое у него правило — хоть немного уважения к врагу в процессе грязной работы по добыванию истины. Некоторые его коллеги, несмотря на обширный опыт в тайном деле дознания, не могли смотреть в глаза допрашиваемых. Они концентрировались на действиях, старались не слышать криков и рыданий, всецело сосредотачиваясь на информации, которую святым именем Зигмара выбивали из подследственных.
Эйхманн всегда смотрел в глаза, хотя приятного в этом мало. Он не сомневался, что может и должен делать хотя бы это, потому что работа не должна сводиться к бездушному ремеслу. Следует помнить, что ремесло это заключается в причинении страданий таким же простым смертным, как ты сам, и они тоже обладают душой.
Он часто вспоминал лица тех, кого мучил, особенно когда не спалось темной ночью. Такова цена за этот труд, и все же он готов ее платить.
«Все мы смертны, и у всех есть души».
Кентигор наконец сдался. Он уже не пытался реветь, скорее, мычал, как раненый бык. Звук эхом перекатывался между стен и действовал на нервы не хуже рева. Кентавр уронил огромную, в струйках крови, голову. Незрячие глаза совсем помертвели.
Эйхманн подошел ближе, стараясь игнорировать зловоние — смесь запахов мускуса и умирающего тела. Даже поверженный, кентигор все равно возвышался над охотником на ведьм.
Лицо вблизи оказалось точь-в-точь как у старого пьяницы. Кожа в морщинах и словно дубленая, вся в древних татуировках и шрамах. Прямо в череп вбиты грубые металлические гвоздики, уже почти затянутые плотью. Борода куда жестче и гуще, чем у любого человека, и спутана колтунами.
Зверь открыл пасть, глубоко и судорожно вдохнул, блеснули в свете огней красноватые клыки. Изо рта смердело сырым мясом и алкоголем.
— Не сомневаюсь, ты понимаешь меня, — сказал Эйхманн и помахал перед кентавром раскаленным инструментом. — Ты ведь знаешь человеческие языки.
Кентигор повернулся на звук его речи, безглазое лицо с ненавистью оскалилось. Он молчал.
— Что вы здесь делали?
Чудовище тихо рассмеялось. Уголки рта треснули, потекла кровь.
— Зигмар-из-Леса, — пробормотал он заплетающимся языком.
Зверолюд говорил медленно, коверкая слова. Его рту и языку, приспособленным для звериного рева, слова на рейкшпиле давались с трудом.
Эйхманн подошел вплотную, коснулся кончиком длинного остроконечного инструмента места с содранной кожей.
— Что это значит?
Кентигор издал невнятный звук, уронил голову. Он почти умер от боли и безумия.
— Он идет. Зигмар-из-Леса…
— Куда идет?
— Висельникберг, — проронил зверь. — Он ждет в Висельникберге.
Эйхманн нахмурился.
— Что такое Гилейус?
— А?
Эйхманн вонзил острый конец штыря глубоко в истерзанное тело. Кентигор передернулся. У него не осталось сил даже зарычать в ответ.
— Что такое Гилейус? — повторил Эйхманн. — Что это значит?
Зверолюд закашлялся, во рту запузырилась кровь. При всей невероятной мощи его силы все-таки не бесконечны.
— Ничего не значит, — прохрипел он с бесконечной ненавистью к своему мучителю. — Ничего не значит.
Эйхманн понял, что кентигор лжет. Он со злостью повернул орудие пытки в его теле, разрывая кожу и мышцы.
— Я предам огню это место, — пригрозил Эйхманн. Он смотрел в морду зверя с расстояния в ладонь. — Я вернусь с целой армией людей и вырублю все до единого деревья на расстоянии в сотню лиг. Я разрушу все ваши святилища, поубиваю всех выродков-подменышей, что затаились среди корней. Я расколочу вдребезги ваши Стадные камни, снесу ваши жертвенники. Эту землю мы распашем под посевы. От вас ничего не останется.
  
Казалось, эта речь ранила кентигора больнее, чем все остальное. Его лицо исказила гримаса страдания.
— Скажи мне, что такое Гилейус. — Эйхманн почти прошептал это в окровавленную дыру, еще недавно бывшую ухом кентавра. — И я не стану этого делать.