Герои Империи (сборник)

— Возвращаемся в строй, — мрачно велел Эйхманн, отводя взгляд от деревьев. — Держитесь ближе друг к другу и смотрите в оба. И наберитесь мужества. Все только начинается.
Он спал, а Мила смотрела на него. Она не видела священника спящим с того самого часа, как впервые с ним столкнулась, хотя, конечно же, бодрствовать без перерыва не мог даже он. Гусс всего лишь человек. Ну, наверное, всего лишь человек.
  
Он лежал на спине на полу часовни, а голову пристроил на камень. Глубоко вдыхал и выдыхал через открытый рот. Доспех на огромной груди поднимался и опускался. Даже в глубоком сне Гусс не переставал двигаться. Шевельнулась рука, словно он хватался за древко молота. Исказила лицо гримаса — видимо, ему снилось что-то тревожное.
Мила смотрела как зачарованная. Когда этот человек стоял на ногах, его ничто не могло сломить, а теперь он распростерт на полу, и кажется, что это его унижает. В разбитые окна заглянуло утреннее солнце и заиграло на тусклом металле доспеха. Мила никогда не ходила в огромные, солидные имперские соборы, где стояли в строю статуи святых и рядами располагались могилы. Но мысленный образ этих святынь у нее сейчас точно совпал с обликом Гусса.
Живого святого.
С грохотом распахнулась перекошенная дверь, и в часовню неуклюже пробрался Шлехт. Он опасливо огляделся, словно внутри могли притаиться враги, как недавно прятался он сам.
Все останки нежити они спалили дотла, как перед этим в Хельгаге. Жечь пришлось много — священник поубивал всех нападавших. Они с Милой закончили свой тяжелый труд только с первыми лучами солнца, и Гусс валился с ног от изнеможения. Зато от ходячих мертвецов остался только слабый запах тлена.
— Что-нибудь нашел? — спросила Мила.
Шлехт помотал головой, пробрался к ней поближе, уселся на корточки и снова принялся дико дергаться и заламывать руки.
— Ну, подождем, пока он проснется, — сказала девушка. — Нам бы надо побольше еды. Тебе в первую очередь. Боги свидетели, ты же просто кожа да кости.
Смотреть на Шлехта не очень-то хотелось. Ничего удивительного, что, увидев, она приняла его за ходячего мертвеца. Кожа белая, словно молоко, и вся в язвах. Губы распухли, виднеются желтые зубы точь-в-точь такого цвета, как Моррслиб. Глаза все время вытаращены, словно он когда-то настолько крепко напугался, что ужас застыл на лице на веки вечные. От волос остались сухие спутанные пряди, от одежды — лохмотья. К тому же он вонял.
И ему при этом нравилось пялиться на Милу. Он смотрел не так, как Гусс, — беспристрастно и строго, и не так, как Рейлах, — жадно и похотливо. Он словно постепенно узнавал в ней кого-то, давно забытого, и не отводил налитых кровью лягушачьих глаз.
Мила вздохнула с неудовольствием. Когда он так таращился, становилось еще неприятнее, чем когда она сама смотрела на него. Вот почему она отправила его на поиски еды, прекрасно зная, что в уничтоженной деревне не осталось ничего, чем можно поживиться.
— Я же знаю, ты не лишился дара речи, — резко сказала она. — Я слышала, как ты разговариваешь. И не притворяйся, что онемел.
Шлехт все так же глядел с открытым ртом. На нижней губе скопилась густая и вязкая слюна.
— Я не знаю, что с тобой случилось. Может, если ты расскажешь, я смогу помочь.
Нижняя губа дрогнула.
— Мою деревню уничтожили, — продолжала Мила. — Почти в точности как эту. Только я одна смогла выбраться. С тобой случилось то же самое? Мертвецы пришли и сюда?
Шлехт сглотнул — дернулся вверх-вниз кадык на тощей, как у ощипанной курицы, шее. Он по-прежнему молчал и пялился. Мила сдалась.
— Ладно, забудь, — сказала она, вставая. Тело затекло и болело — две яростные схватки и несколько дней блуждания по лесной глуши не прошли даром.
Девушка отряхнула юбки, грязные и вонючие, как и все остальное. Неподалеку лежал меч Питера — там, где нелюди выпустили его из уродливых рук. Она не касалась оружия с тех пор, как мертвецы заграбастали его, — все боялась, что от них осталась зараза. Наверное, пора почистить его как следует. Между прочим, вполне вероятно, что он скоро снова понадобится.
— Нет, не мертвецы.
Голос Шлехта звучал жутко — скрипучий, иссушенный, надорванный. Словно каркала ворона, если вообразить, что ворона может произносить человеческие слова.
Мила уставилась на Шлехта, не поняв сперва, что он сказал.
— Не мертвецы, — повторил он, медленно произнося слова. Похоже, изуродованные губы мешали ему говорить. — Звери.
Мила снова опустилась на колени.
— О чем ты?
— Звери. Я их видел. Они мне снились. С козлиными мордами… Сквозь стены… Гёринген.
— Это здесь случилось?
Шлехт нетерпеливо замотал головой.
— Гёринген. Много дней назад. Они его сожгли. Я не сплю… Я вижу сны наяву… Я вижу козлиную морду. Они меня преследуют. Я не сплю…
Мила нахмурилась, пытаясь понять, что говорит этот человек.
— Где звери?
— Звери придут. После мертвецов. Их еще больше. Не спастись…
— Они сюда идут? Где это место?
Шлехт опять сглотнул, его глаза мучительно заслезились.
— Не знаю. Я долго не спал. Не могу… видеть…
Словно какое-то ключевое слово оживило его лицо, оно скривилось в гримасе глубокой скорби. По морщинистой щеке скатилась слеза. Руки непроизвольно затряслись.
У Милы внутри все перевернулось от жалости — она и не подозревала, что еще способна кого-то жалеть. Девушка вскочила, бросилась к несчастному, присела с ним рядом и обхватила его дрожащие плечи.
— Прости, — проговорила она, не обращая внимания на зловоние от гноящейся кожи. — Прости меня. Я не хотела…
Тут Шлехт вцепился в нее, оцарапал прямо сквозь одежду, обхватил с неожиданной, отчаянной силой — и разразился рыданиями, громкими и судорожными. Заходила ходуном хрупкая грудная клетка, пальцы лихорадочно стиснули одежду девушки.
Ошеломленная Мила застыла и напряглась. Шлехт прильнул к ней, как перепуганный ребенок, и изливал наружу безмерный ужас, который так долго держал внутри.
Когда первый шок миновал, Мила расслабила руки и позволила мужчине плакать в ее объятиях. Она словно впитывала его тоску и боль, и душа его казалась бездонным колодцем горя, в котором недолго и утонуть.
Осторожно и бережно Мила обхватила его затылок.
— Ничего, ничего, — промурлыкала она, укачивая его, как младенца. — Уже все. Что бы там ни случилось, теперь все позади.
Пока эти нечаянные слова звучали, ей и самой целое мгновение казалось, что так оно и есть — все уже позади.
Гусс проснулся далеко за полдень. Он некоторое время лежал, глядя в потолок и помаргивая.
Мила успела разложить костерок из деревяшек и теперь держала над ним на длинной палке котелок с кипящей водой. Она посмотрела на Гусса поверх пламени и сняла сосуд с огня.
Священник пошевелился, приподнялся на локтях и посмотрел на Милу мутным взором.
— Ты развела огонь, — произнес он.
Девушка кивнула.
— А что, нельзя?
Гусс подумал и мотнул головой.
— Нет, можно. Ты молодец.
Мила налила кипяток в деревянную потрескавшуюся чашку, котелок поставила на пол и поднесла сосуд Гуссу. Священник сел и взял его обеими руками.
— Благодарю, дочь моя, — сказал он с чувством. — Ты времени не теряла.
Мила вернулась к догорающему костерку и снова уселась.
— Мне Рикард помогал, — сообщила она. — Он нашел в домах много полезного.
— Этот недужный?
— Его зовут Рикард.
Гусс отхлебнул кипятку и скривился, обжегшись.
— Вы с ним говорили?
— Чуть-чуть. В его деревне тоже что-то случилось, как и в моей. По-моему, от этого он и тронулся умом.
  
Гусс покачал чашку и уставился на поднимающийся пар.
— Очень много, — загадочно сказал он. — Не понимаю.
— Чего не понимаешь?
Гусс глянул так, словно говорил сам с собой, а она вмешалась. Мила уже подумала, что он, по обыкновению, вернется в мир своих мыслей и отмахнется от нее, но священник, похоже, решил иначе.