Герои Империи (сборник)
Глава восьмая
В голове колонны верхом ехал Дехер, а рядом с ним — Удо. Эти двое друг друга терпеть не могли, и именно поэтому Эйхманн велел им держаться рядом. Они не станут тратить время на болтовню и лучше уследят за дорогой.
За ними следовал вооруженный авангард, двадцать солдат, все сосредоточенно оглядывались по сторонам и очень старались не показать, что им не по себе. Следом двигались Эйхманн и Гартнер, а за ними — обоз и арьергард.
Целое утро они ехали без остановок, и постоялый двор остался далеко позади. Несколько миль они преодолели по просеке, затем свернули к северо-востоку, на длинную тропу, ведущую в самую чащу леса. Скоро деревья подступили к краям дороги, ветви нависли над головами. И вот колонна уже двигалась вдоль глубокой лощины, по обе стороны которой вздымались дремучие заросли.
Летняя листва еще не облетела, густые кроны шелестели на ветру. Вскоре стало труднее рассмотреть, что впереди, — обзор загораживало переплетение цепких узловатых веток. Солнечный свет померк, поскольку непроницаемый полог почти закрыл небо. В воздухе витал терпкий аромат смятой палой листвы, смешанный с сырым запахом древней непаханой почвы.
Тропа уходила к востоку, вилась среди холмов, ныряла в заросшие вереском низины. Колонна двигалась медленно: лошади осторожно ступали по тропе, еле заметной в зарослях, повозки то и дело застревали на ухабах. Свернув с просеки на эти нехоженые тропы, отряд полз не быстрее улитки.
Впрочем, Эйхманна эти подробности не беспокоили. Карта, которую он раздобыл, оказалась вопиюще неточной, но, после того как он сопоставил все сведения из письменных источников, попавших в его руки, он почти не сомневался, что движутся они в верном направлении.
В глубине души, несмотря ни на что, он знал, что рука Зигмара его направит. Эйхманн служил Церкви достаточно долго и убедился, что эта сила ведет его во всех начинаниях. Маленькие намеки, едва различимые знаки — они всегда есть.
Так что он доберется до этих Четырех Башен. Раскроет, какого рода скверне предался фон Хесслер, а потом докопается до самого дна грязных культов, зародившихся в Мидденхейме. После он, как всегда, пойдет дальше и вскроет нарыв. Тело общества очистится от гнойника, и именно Эйхманн применит хирургический нож.
Закончив с этим, он обратится к поиску следующих гнойников. Они всегда найдутся: ученый, сдуру вляпавшийся в колдовские практики, дамочка, очарованная таинственными слухами, рыцарь, одуревший от жажды крови и помешавшийся на убийствах.
Этому нет конца. Не иссякает поток ереси. Он подмывает опоры человечности, эти бастионы, воздвигавшиеся на протяжении тысячелетий и все равно недостаточно прочные. Он грызет их, въедается намертво, и подтачивает, и оскверняет.
Вопреки всему, вера еще жила в душе охотника на ведьм, хоть и не приносила больше радости. Она иссохла и утратила мощь, стала неким пережитком прошлого, но Эйхманн продолжал за нее держаться, иначе можно перестать осознавать, насколько низко пал мир вокруг. С каждым годом Эйхманн все меньше вспоминал белые башни Альтдорфа, и медальон на его шее словно остывал.
Он слышал, что есть такие, кто ушел в отставку со службы в Храме в полном душевном равновесии и бодром расположении духа. Слышал, да. И время от времени даже допускал мысль, что этим историям можно верить.
— Маловато вы спите, дорогой охотник на ведьм, — прервал его раздумья Гартнер, ехавший рядом.
Эйхманн удивленно воззрился на него.
— Прошу прощения, если обидел, — продолжал Гартнер вполне дружелюбно. — У меня самого с этим проблемы. Прошлой ночью я видел, как вы прогуливались по постоялому двору.
— Да ну, в самом деле? — ответил Эйхманн. Он не очень-то хотел говорить об этом, особенно с человеком, которого почти не знал.
— Я же сказал, — заметил Гартнер, пожимая плечами, — что не хотел вас обидеть.
— Да я не обиделся. Теперь ты, пожалуй, спросишь, почему я не сплю?
— Пожалуй, нет. Я уж вижу, что вы не хотите это обсуждать.
— Ну а ты сам? Почему не спал?
Гартнер скривился.
— Да есть причина… Я ненавижу эти постоялые дворы. Они как застенки, набитые такими, как — уж извините — этот ваш приятель, дикарями и убийцами.
— Не смей так говорить об Удо. У него есть скрытые достоинства.
— Очень уж глубоко они скрыты. Но вы же понимаете, что я имею в виду: эти постоялые дворы — просто помойки. Если лес когда-нибудь поглотит их, я не расстроюсь.
Эйхманн шевельнул бровью.
— Такие разговоры — это ересь, лесник.
— Я знаю, что вы считаете так же, — спокойно сказал Гартнер. — Иначе я бы не сказал этого.
— Вообще-то я так не считаю, — отрезал Эйхманн. — Они — оплот человечества в этом диком краю. Люди, которые несут там службу, — герои.
Гартнер уставился на Эйхманна долгим, испытующим взглядом.
— Вы интересный человек, охотник на ведьм, — проговорил он наконец. — Я всегда считал, что обладаю здравым смыслом и неплохо разбираюсь в людях, но вас понять мне не под силу.
Эйхманн собирался ответить, но тут сзади раздался пронзительный вопль.
Охотник на ведьм моментально развернул лошадь и пустил ее рысью, достал заряженный пистолет и взвел курок. Гартнер скакал назад вдоль другого края строя и уже держал в руке короткий меч. В хвосте колонны орали и безбожно ругались.
Доскакав, они застали там полный хаос. Несколько лошадей, обезумев, поднимались на дыбы и роняли пену. Двое всадников вылетели из седел, один лежал лицом вниз и не шевелился.
— Что произошло? — рявкнул Эйхманн, решительно схватил взбрыкивающую лошадь за поводья и осадил. Коренастый толстошеий конвоир с длинным шрамом через всю курносую физиономию смотрел на него со страхом и растерянностью.
— С Мойнигом что-то… случилось, командир. — Слова застревали у него в горле. — Он… пропал.
Гартнер направился в самый конец колонны. Одна из лошадей бежала в стороне под пустым седлом — всадник куда-то делся. Причем не запасная лошадь, ее всю увешивала кладь: свернутая одежда, шлем, меч, сумка с патронами для пистолета. Гартнер схватил ее за болтающиеся поводья и притянул ближе к строю.
— Я же вас предупреждал! — сердито крикнул он. — Держаться вместе! Никому не покидать строй!
— Да он не покидал, — возразил коренастый солдат. Выглядел он смущенным и напуганным. — Я с ним вот только что разговаривал. Он ехал в ярде от меня. Рукой достать можно…
Тут снова раздался полный страха вопль, но приглушенный, издалека. И почти сразу оборвался, словно кто-то захлебнулся рыданиями.
Эйхманн взглянул вверх, на спутанные, зловеще нависающие кроны деревьев. Остальные тоже задрали головы. Многие вытащили оружие, но никто не понимал, на кого его направлять. Гартнер тоже мрачно глядел в гущу ветвей.
— Что же его унесло? — спросил он конвоира. Тот затряс головой.
— Клянусь — он ехал рядом, вон там, — упрямо повторил солдат, тыча рукой на дорогу в двух шагах от себя.
Человек исчез бесследно — осталась только осиротевшая лошадь. Солдаты арьергарда с трудом восстановили подобие строя. Один из бедолаг, которых сбросили кони, поднялся на ноги. Второй так и лежал, не шевелясь.
— Никто ничего не заметил? — осведомился Эйхманн и посмотрел на каждого по очереди.
Побледневшие солдаты один за другим тупо качали головами. Кто-то совсем одурел от такого конфуза, другие казались взвинченными и не в себе.
Эйхманн сплюнул и повернулся к Гартнеру.
— Что же на нас напало? — спросил он, ставя пистолет на предохранитель. Злой как собака, он не находил, на ком сорвать гнев.
Лесник пожал плечами.
— Если никто ничего не видел… — начал он и осекся.
Эйхманн оглянулся на безбрежное море деревьев, круто накренившихся над головой со всех сторон. Гуляющий в кронах ветер шелестел листьями, но теперь казалось, что они зловеще пересмеиваются. Ветви плотно смыкались, заслоняли солнце и словно шевелили узловатыми пальцами.
На мгновение Эйхманну померещилось, что в темно-зеленых зарослях что-то мелькнуло — едва различимый силуэт в пятнах света и тени. Его сердце вдруг похолодело, как еще ни разу в жизни не случалось.