Герои Империи (сборник)

— Ночью станем жечь костры, — подхватил Дехер. Они высказывались по очереди, как супруги, прожившие вместе много лет и привыкшие договаривать друг за другом. — Затаиться от самого леса не получится, и придется тратить много дров ради света и тепла.
— Лес ненавидит огонь, но он его и боится, — развивал мысль Гартнер. — Кроме того, приближающихся чудовищ мы таким образом увидим чуть раньше.
  
— Любой, кто покинет строй даже на мгновение, — покойник, — продолжал Дехер.
— Да это понятно, — нетерпеливо заметил Удо. — Мы же не дураки.
— Точно? — спросил Гартнер с видом превосходства. — Точно кое-кто не решит отбежать по нужде — мол, я совсем рядом с дорогой, быстренько управлюсь и догоню остальных?
— А не станет кое-кто слушать голоса? — вторил ему Дехер. Они явно уселись на любимого конька. — Их трудно не слушать. Вообразите — каждую ночь кто-то шепчет вам на ухо: иди под деревья! Здесь только я и мои сестры. Иди к нам, под деревья!
Гартнер ухмыльнулся.
— О, голоса! — вздохнул он. — Именно ночью, обратите внимание, когда вы полусонный и шарахаетесь от любой тени, вы их и услышите.
Эйхманн напрягся. Он не сомневался, что лесорубы говорят правду, но ему не нравилось, как они при этом куражатся.
— Ваши предупреждения приняты к сведению, — отрезал он. — Я поговорю с людьми. Они мидденхеймцы и знают об этом лесе все.
— Нет, не все. — Гартнер теперь говорил тихо и серьезно. — Они, скорее всего, знают леса вокруг своих деревень, где худшее, что они могли встретить, — это полудохлый от голода волк или старый, бормочущий заклинания отшельник. Повторю еще раз, чтобы вы не забыли: это Драквальд.
— И дела тут идут все хуже, — с сожалением подметил Дехер. — Что-то в этих местах пробудилось по непонятной причине. В целых деревнях погибло все живое, к востоку отсюда, всего в нескольких днях пути на юг от Эйзенаха.
— Это крестьяне, — фыркнул Удо. — Они не умеют воевать.
— Вы не понимаете, — твердо сказал Гартнер, поставил кружку и строго поглядел на Удо и Эйхманна. — Мертвые покидают могилы и выходят, когда луны полные. И зверолюды тоже. Они копошатся там, в глубине, в самом сердце всего этого.
— Зверолюды. — Эйхманн кивнул. — Так вот в чем дело. Тотемы Бохфельса были шаманские, да и остальные тоже.
— Их там целые стада, — сказал Дехер, качая головой. — Надеюсь, ваши люди справятся.
Тут Удо потерял терпение.
— О глаза Морра! — выругался он и брякнул кружкой об стол. — Я их сам обучал, и они уже дрались со зверолюдами. Все мы умеем сражаться.
Гартнер наклонился вперед и вперил в помощника Эйхманна мрачный взгляд.
— А как же, — сказал он. — Вы дрались со зверолюдами на открытом пространстве, когда они нападали на обжитые людьми места. Вы не видели, каковы они на самом деле, в их естественном состоянии. Мне приходилось видеть такое, от чего любой «умеющий драться» сбрендил бы, не сходя с места. Если вы не видели во всей красе их сборищ при свете Моррслиб, то вы никогда — никогда! — не знали, что такое страх. Они ревут, и от этих звуков сердце готово остановиться. Они танцуют вокруг стадных камней, сокрушают копытами человеческие черепа, возбуждаясь и исходя слюной. Они пьянеют от убийств, они с ума сходят от них…
— Чаща леса — это их земля, — продолжал Дехер. — Их там все боятся, и они в своем праве. Если мы наткнемся на след их орды, то вернемся сюда, причем бегом. Вы могли бы притащить с собой вчетверо больше воинов, и это вам не помогло бы. Я говорю серьезно, дорогой охотник на ведьм. Оставьте мысли о непреложном предназначении человечества — взять верх над лесом и тому подобное. Если мы будем под деревьями и они нас учуют, мы приведем из леса к людям все девять кругов преисподней.
— Слушайте, что он говорит, — подтвердил Гартнер, кивая. — Я люблю всем сердцем святого Господа нашего Зигмара и молюсь в Его храме трижды на каждый праздник, но я видел, как священники бросались очертя голову в лес со своей святой водой и ни одни не возвращался. Неправильно полагаться лишь на веру, командир. На одну только веру. Вы тогда погибнете.
Эйхманн криво улыбнулся этим словам, и шрамы на блеклом лице натянулись.
— Ох, не трудись мне это объяснять, лесник, — проговорил он. — Об этом я знаю все.
Мертвецы наступали из полутьмы, волокли себя на ломаных ногах, жутко скалились оголившимися челюстями. На некоторых еще остались обрывки одежды, другие представляли собой просто кожу и кости с суставами, как шнурами обвитыми жесткими сухожилиями. Одни на ходу шептали, бредили, повторяли одно и то же; другие не произносили ни звука и напоминали полупрозрачные тени.
Ужас волной катился перед ними, словно проступал из самой земли. Он схватил лапой сердце Милы и сжал.
Она же не воин. Она сроду не сражалась. Непреодолимо захотелось плюнуть и вовсе не драться. Она уже почти не помнила, каким молодцом билась в Хельгаге, и сейчас хотела только одного — лечь, и пусть придет конец.
Может, это не такая уж и плохая смерть. Если все закончится быстро, она и испугаться не успеет.
— Я удержу их в дверях, — сообщил Гусс. Он, как всегда, воплощал саму невозмутимость. — Стой сзади. Следи за окнами.
Мила обернулась. Окон вдоль нефа было восемь, по четыре с каждой стороны. В трех из них стекло уцелело, хоть и треснуло, остальные открылись всем ветрам. Проемы высоко, она бы так запросто не допрыгнула, но понятно, что нежить это не остановит.
Шлехт снова принялся раскачиваться на корточках и тихо всхлипывать.
Мила, стараясь преодолеть спазмы в животе, схватила его за плечо и тут же отдернула руку — пальцы сомкнулись на кости почти без плоти, хрупкой, как яичная скорлупа.
— Ты можешь драться? — спросила она с тревогой. — Оружие у тебя есть?
Шлехт даже ухом не повел, только продолжал раскачиваться, бессвязно бормоча. Глаза у него смотрели в разные стороны.
Мила рассердилась и решила — да ну его! Она заняла позицию с мечом в центре нефа и медленно поворачивалась от одного окна к другому, ожидая, что вот-вот через них полезут ожившие мертвецы.
— Не бойся, — шептала она сама себе. — Не бойся. Не бойся.
Нелюди доковыляли до дверей. Громоздкая фигура Гусса загораживала обзор, но Мила услышала, как они устремились в атаку, топая и шипя от ярости, как засвистели в воздухе клинки, которые они непонятно где взяли.
Затем послышались удары боевого молота, треск и хруст костей. Гусс не проронил ни слова. Он просто взялся за дело — уверенно и умело взмахивал оружием, наносил удары, плавно отступал обманным движением и вдруг бросался вперед, раскидывая нелюдей в стороны.
Их оказалось ужасно много, они наступали и наступали рядами, тупо наседали, хромая и ухмыляясь. А он обрушивал на них золотой молот, словно тот легче перышка, вновь замахивался, прицеливался, чтобы попасть точнее, и снова наносил удары.
Тут Мила услышала из окна царапающий звук и повернулась туда. В проеме показался длинный тонкий палец, потом второй, за ним еще, наконец просунулась вся костлявая кисть и вцепилась в каменный подоконник.
Девушка подскочила, как смогла прицелилась и рубанула. Металл прошел сквозь высохшую плоть и зазвенел о камень. Раздался дикий крик, что-то тяжело упало на землю с той стороны, а с этой полетели на пол отрубленные пальцы. Мила осмотрелась и вовремя заметила, что в другое окно с противоположной стороны нефа пролезла еще одна рука, уже крепко ухватилась за подоконник, еще немного — и ее обладатель подтянется и влезет внутрь.
Мила бросила отчаянный взгляд на Шлехта. Слишком много окон, ей одной не справиться! Безумец не шелохнулся, он так же смотрел перед собой невидящими глазами, бубнил под нос и всхлипывал.
  
Девушка устремилась к дальнему окну, врезала клинком по руке, цеплявшейся за неровности камня, — и снова получилось: руку она отрубила, а ее хозяин, с неприятным хрустом рухнул на землю за стеной. А тем временем с двух разных сторон нефа в окна лезли еще две руки. Гулко зазвенело в дальнем конце часовни — вылетело одно из оставшихся стекол.