Герои Империи (сборник)

— Вот ваша лошадь, милорд, — сказал Шрамм, указывая на оседланного коня, привязанного к его лошади. В глазах Шрамма светилось предвкушение предстоящего боя. — Они отступают! Мы порвем их на части!
Хельборг взялся за луку седла и вскочил на коня. Рунный клык он все еще держал в руке, металл потемнел от крови. Сидя верхом, он мог видеть, что настоятель прав: бретоннцы отступали по всему полю. Артиллерия, незаметно развернутая и ударившая по их левому флангу, разметала их ряды и посеяла повсеместную панику. Со всех сторон, сохраняя похвальную дисциплину, наступали формирования имперских войск; они готовились разить врага.
  
Хельборг собирался пустить лошадь галопом, но тут увидел пехотного капитана, того самого, что выступил на совете вчера вечером. Бахмайер возглавлял отряд копейщиков. В отличие от Шрамма, его явно не радовала перспектива кого-то «порвать».
— Что теперь скажешь, капитан? — крикнул Хельборг. — Ты все еще не веришь, что мы их сломим?
Бахмайер посмотрел на него с неопределенным выражением на помятом лице. Хельборгу показалось, что капитан глядит с брезгливостью.
— Только не честными методами.
Хельборг пришпорил лошадь и подскакал так близко к офицеру, что чуть не сбил его с ног прямо в грязь.
— Честь оставь пастухам и пастушкам, — прорычал Хельборг, пристально глядя на капитана. — У нас тут война.
Бахмайер снова посмотрел в глаза Хельборгу. На лице у него было написано несогласие, словно он решал, возражать дальше или отступиться.
Но он промолчал. Возможно, наконец понял важность того, что произошло, а скорее всего, просто осознал, что препираться с рейксмаршалом опасно. Бахмайер сухо поклонился, выражая покорность. Когда он снова поднял взгляд, в нем сквозило выражение вынужденного согласия и, возможно, признание выбора, сделанного тем, кто поставлен командовать.
— Ну что ж, остается еще долг, — сказал он. — Мой долг — быть с моими людьми.
Хельборг смотрел, как он бредет туда, где ждут его солдаты. На секунду он даже позавидовал убежденности этого человека. Наверное, в другой жизни он бы тоже предпочел не использовать такие методы в борьбе с врагом. Но даже если когда-то он и допускал подобные сомнения, то теперь эти привычки давным-давно выветрились. В душе осталась только холодная чистая воля к победе — стремление завоевать, все стерпеть, достичь триумфа любыми способами, какие только представятся.
Вот в чем разница между ним и такими, как Бахмайер, и причина того, почему Хельборг поднялся до положения командующего, а Бахмайер — нет.
Были времена, когда Хельборг вовсе не гордился тем, во что его превратил жизненный путь постоянной борьбы. Были времена, когда он раздумывал о том, что бывает другая жизнь, в которой лучшие человеческие порывы не подавляются, а поощряются.
Но такие мысли у него надолго не задерживались. Жажда превосходства всегда жила в душе, она вела его на войну, требовала применения его несравненной способности сплотить людей, повести их вперед, сделать из них смертоносную силу.
Честью можно и пренебречь; а вот долг всегда с тобой.
Хельборг выкинул из головы Бахмайера с его словами; он направлял скакуна в атаку на врага. Раскаяние по поводу смерти виконта, тлевшее в душе, уже погасло. На смену ему пришла решимость, железная решимость, которая помогла ему одержать сотню побед и укрепить волю императора в этом мире бесконечных войн.
Вот что поддерживало его, делало тем, кем он являлся, помогало оставаться в живых; все остальное было излишеством, которому он не находил оправдания.
— За Империю, — прошептал Хельборг, беря на изготовку рунный клык. — Ибо ничто другое не имеет значения.
  
ЛЮТОР ГУСС
   
Пролог
 
Рикард Шлехт не может уснуть.
Дни тянутся в сером тумане, в глазах колышется тусклая муть. Встанет бледное солнце, просунет сквозь черные ветви жидкие лучики — он идет. Много миль идет, спотыкаясь о камни и корни, не замечая, что ноги в стоптанных башмаках давно стерты до крови.
Настанет ночь — упадет без сил, свернется калачиком под деревом и дрожит на пронизывающем ветру. Сознание словно покидает тело и гуляет по темным лесным тропинкам само по себе, вроде свихнувшегося призрака.
Но глаза никак не закрываются. Все время таращатся в темноту. Он видит зверей, в глазах их мерцает отраженный лунный свет, а потом твари растворяются в неоглядной тьме, где все очертания расплывчаты.
Иногда забудет, где он вообще. Забудет свое имя, свое прошлое, все то, что случилось в Гёрингене.
Тогда он приближается к состоянию, похожему на сон, — на несколько блаженных мгновений удается забыться.
И тут же снова приходит в себя — желудок сводит, сердце колотится, пальцы судорожно загребают палую листву.
Закроет рот, сглотнет слюну. И воспоминания снова роятся в голове.
Не получается забыть, кто он. Невозможно забыть случившееся.
И уснуть невозможно.
Раньше — всего-то несколько недель назад! — мир был другим.
Райзен — дальний захудалый городишко, но Рикард Шлехт довольно прилично там устроился. Уходило долгое лето, за ним надвигалось короткое время сбора урожая, а там уж и недолго до холодов. Он все еще питал надежду, что Эрика перейдет от полунасмешливо-полусочувственных улыбок к чему-то большему. Он работал, как все, ел, как все, спал, как все.
Но уже тогда, как раз незадолго до беды, он начал видеть сны, мрачные сны. В то самое утро, когда все началось, он видел кошмар, а потом проснулся от крика.
Рикард вскинулся и потер глаза. Приподнялся на соломенном тюфяке, спихнул с себя тяжелое одеяло. Вскочил на ноги, от ужаса весь в поту. Он уснул беспокойным сном только перед рассветом — не давал забыться смутный страх, неизвестно откуда взявшийся. Из-под двери сочился резкий холодный свет. Рикард все тер глаза, стряхивая остатки дремоты.
Ему снилось… что ему снилось? Не вспомнить.
Рикард выбрался из своей лачуги, дверь сама захлопнулась за ним. Ярко светило рассветное солнце — тут же заслезились глаза и разболелась голова.
Все вокруг он видел слишком ярко и четко: плетень из грязноватых прутьев, жирный блеск луж среди истоптанной грязи, стебли подгнившей соломы, торчащие из-под стрехи, как пучки нечесаных волос. На другом конце поселения кукарекал петушок, но приглушенно, словно его держали за шею.
А крики вновь и вновь разносились по округе, пронзительные вопли, исполненные невероятного страдания. Вопила женщина. Она словно отказывалась чему-то верить и от этого еще пуще надрывалась. Рикард побрел на звук.
Не только его разбудили эти вопли. Возле неказистого домишки сразу за деревянными городскими воротами уже скопилась толпа местных. Домишко Рикард знал, как и все прочие жилища в Райзене. Женщину, что жила там, звали Клара. У нее целых два года не получалось понести, и наконец два месяца назад она родила. Все говорили, что это сама Шаллья проявила благосклонность.
И вот теперь Клара сидела на земле в грязном платье, что едва держалось на худых плечах, раскачивалась и голосила. В руках она держала что-то тяжелое, завернутое в ткань.
Герхардт в своих идиотских штанах и плаще — так он себе представлял форму старосты, — разумеется, уже суетился возле и изо всех сил изображал участие. Вокруг несчастной женщины топталась кучка любопытных, что вечно всюду суют носы.
Рикард вдруг обнаружил, что рядом стоит Эрика. И тут же ощутил, как все-таки сильно болит голова. Эрика спросонья дрожала и выглядела неважно — «примерно так, как я себя чувствую», подумалось Рикарду.
  
— Что тут стряслось? — спросил он. Сморщился, разлепив набрякшие, пересохшие со сна губы. Эрика кивнула в сторону дома Клары:
— Видишь?
Перед распахнутой дверью высился воткнутый в грязь длинный, футов шесть в высоту, шест. К нему прилипли перья, что-то похожее на конский волос и гроздья…
Черепов. Малюсеньких черепов.