Герои Империи (сборник)

— Я слышал, тебя у нас забирают, — сказал наконец маршал, не сводя взгляда с города.
— Да, скоро, — пророкотало в ответ из бочкообразной груди Шварцхельма. — Карл-Франц желает услышать от меня слова раскаяния.
— Тогда обязательно расскажи ему, как все было, — посоветовал Хельборг.
— Расскажу.
Снова помолчали. Даже примирившись на пустошах, два старых служаки толком не поговорили. После битвы они любыми способами уклонялись от общения, старательно обходя недоговоренности, как делают бывшие возлюбленные, которых судьба зачем-то снова свела. Они умели играть со смертью, а не со словами, и изящные выражения не являлись их сильной стороной.
  
— Я рад, что ты тогда вернулся, Людвиг, — промолвил после паузы Хельборг. Получилось зажато и неумело.
— Это был мой долг.
— Ну и что? Обычный человек на твоем месте держался бы от меня подальше.
Он повернулся к Шварцхельму, неловко улыбнулся.
— Я чуть не убил тебя.
— И ты имел на это право.
Хельборг небрежно махнул рукой.
— Это все происки великого врага. Мы оба это знаем.
— Они сыграли на моей обиде, Курт. Вот это действительно правда.
Хельборг внимательно посмотрел на собеседника.
— Тогда можно сказать, что ты тоже имел на это право.
Шварцхельм промолчал. Хельборг снова уставился на равнину и глубоко вздохнул. На высоте Аверпика воздух казался менее едким, чем внизу, хотя от холма осталось немного.
— Это не должно повториться, — твердо сказал Хельборг. — Наше соперничество навсегда, но мы никогда не должны становиться врагами.
— Никогда, — согласился Шварцхельм.
— Клянешься? — спросил маршал. — У нас священные клинки, они могут засвидетельствовать клятву.
Он обнажил Клингерах, лезвие блеснуло в свете пасмурного дня. На середине лезвия все еще виднелась зазубрина. Когда найдется время, меч стоит перековать.
— Клянусь, — подтвердил Шварцхельм и обнажил Рехтшталь.
Они скрестили клинки, лезвия встретились у самых гард. Два воина смотрели друг другу в лица, разделенные скрещенной сталью.
— Во имя Империи, — провозгласил Рыцарь-Защитник императора, крепко сжимая рукоять Меча Правосудия. — Да не будет разлада между нами.
— Во имя Империи, — повторил рейксмаршал, держа обеими руками Меч Возмездия. — Да не будет разлада.
Они долго стояли так, позволяя духу оружия услышать слова и не разнимая лезвий, пока не отзвучало эхо их клятвы. Внизу простиралось поле смертельной битвы, ужасный памятник безрассудству, алчности и предательству. Почерневшие камни еще дымились, опаленные огнем войны, а река темнела от крови и словно собиралась выйти из берегов.
Однако далеко на горизонте на пастбищах уже росла такая же пышная, как и прежде, трава. Люди не отдали Аверланд Хаосу. На горизонте разошлись облака, на далекие холмы брызнули солнечные лучи. В этом мире все еще царила красота, и за его сокровища стоило бороться.
Наконец воины разъединили клинки и вложили их в ножны. Не говоря больше ни слова, двое мужчин повернулись и пошли по склону Аверпика к городу. За их спинами ветер гулял на склонах холма, взъерошивая траву и сбегая по противоположной стороне к месту, где похоронили славных героев.
Там легли в землю Шрамм, Блох, Группен и другие воины, сложившие головы в последней битве за Аверхейм. Место их упокоения никто не обозначил надгробьем, не написал на могилах историю их борьбы. Их дела говорили сами за себя, превращая их в таких же героев, как те, кто остался жить, и все они являлись частичками, составлявшими славную мозаику истории Империи со времен самого Зигмара. Они прозвучали мимолетным эхом среди грохота войны, которой не суждено закончиться. В этой войне с каждым звоном меча и ударом копья появлялись новые герои. Она обязательно даст начало предательству и обману, зарождающимся в чертогах безумия под самой крышей мира. Она снова зальет кровью мир людей и в который раз явит примеры удивительной доблести. Это продлится до тех пор, пока не наступят последние времена и закаленный долгой борьбой дух человечества не подвергнется наконец самому важному испытанию.
Но пока наступило затишье перед бурей.
  
Эпилог
 
Это случилось на самом востоке Аверланда, далеко от страшных сражений. Жалкое местечко, всего несколько лачуг, сбившихся в кучку за невысокой каменной стеной. Единственная улочка, усыпанная мелким щебнем и соломой, где копошатся куры. Вечные лужи с грязной водой под каждым карнизом.
Поселение, такое маленькое, что вряд ли имело собственное название, в великих событиях аверландской истории никакой роли не играло. Деревенька находилась на самом краю бывших владений Мариуса Лейтдорфа, все про нее забыли, и ни у кого о ней душа не болела. За пять месяцев, прошедших с момента освобождения Аверхейма, новая власть не прислала сюда даже сборщиков податей. До этого захолустья по-прежнему никому не было дела.
В дальнем конце поселения в одном доме горел очаг, хотя стоял белый день. От непросушенных дров валил серый дым, его уносило к такому же серому небу. Изнутри доносились крики. Сновали туда-сюда женщины: одни несли внутрь ведра с водой, другие выносили наружу окровавленные тряпки.
Там лежала девушка. Лет семнадцати, не более. Она обливалась потом и покраснела, как рак, от потуг.
— О Шаллья, где ты, — бранилась повитуха, отбрасывая еще одну мокрую от крови тряпку и беря сухую. — Ведь погибнут и мать, и дитя…
Мать девушки держала ее голову у себя на коленях и гладила волосы.
— Сил тебе, девочка моя… — приговаривала она. Голос ее срывался от волнения.
Девушка стиснула зубы в очередном родовом усилии. Ее стоны разносились на всю деревеньку, и мужчин, собравшихся в неопрятном кабаке, грызла совесть. Ни один из них не являлся отцом этого ребенка. И все отлично знали, кто отец. Они скрежетали зубами от стыда и прятали физиономии в кружках с пивом, стараясь не думать о собственном позорном поведении. Никто тогда не заступился, не попытался это предотвратить.
Наконец ребенок появился на свет. И девушка, и ее мать, и повитуха совсем обессилели. Вопреки опасениям знахарки, юная мать выжила, все еще красная от лихорадки, она смотрела мутным взглядом.
Повитуха завернула малыша в ворох грязноватых тряпок и сделала над ним знак кометы. Младенец заходился яростным криком, сжимая кулачки и жмуря глазки.
— Кто? — обеспокоенно спросила мать девушки, глядя на сверток в руках повитухи.
— Мальчик, — ответила та, передавая ребенка юной матери. Девушка взяла его и посмотрела в плачущее личико. Оно было пухленьким. Совсем не хорошенький, но уже сейчас — вылитый отец.
— Ты должна дать ему имя, — напомнила мать. Ее беспокойство сменилось радостным волнением.
— Он будет носить имя своего отца, — тихо молвила девушка, с трепетом вглядываясь в вопящий живой комочек.
— Вот дерзкая! — рассердилась повитуха. — Выбери другое имя!
Новоиспеченная мама с вызовом посмотрела на женщину.
— Я назову его так, как захочу, — твердо сказала она. Повитуха не отвела взгляд.
— Подумай хорошенько, девочка, — предупредила она. — Боги благоволят к тебе, но не надо гневить их. Это дитя с особой судьбой.
Она протянула руку и убрала тряпку с личика ребенка. Он вдруг перестал кричать и внимательно воззрился на повитуху. Так внимательно не смотрит ни один новорожденный.
— Зигмар благословенный, — выдохнула знахарка и отстранилась. — Спрячьте его от всех и берегите изо всех сил. Этому мальчику предначертан особый удел. Как он был предначертан его отцу.
Девушка посмотрела на дитя. Дерзость исчезла из ее глаз, когда они встретились с взглядом младенца. Он спокойно, без страха смотрел на мать карими очами.
  
— Сиггурд, вот как я назову тебя, — молвила она. — Сиггурд, сын Руфуса, сына Мариуса.
Она улыбнулась, лицо ее посветлело, боль родов уходила из ее тела.
— Ты вырастешь сильным, — проворковала она. — Самым сильным на свете. И когда придет время, рунный клык станет твоим.