КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)

Вот сержант глаза выпучил, хоть и пьян был мертвецки! Попытался орать, но рот ему заткнули быстро, так что он только сипел да глаза пучил весьма выразительно. Вид при этом имел совершенно безумный.
Понимаю. Сам бы судорожно соображал: кто я? почему все умерли? откуда непонятный парень знает имя Энрике? это свои? враги? если свои – почему его взвод мёртв? И мёртв ли, вон – стоят, хотя и в крови! А если чужие, откуда этот жуткий парень знает наши имена? Ага, подёргайся…
  
Кадавр принёс Энрике. Не‑е‑е, этот жив.
– Рот заткнуть, связать! – Не знаю, зачем он мне живой? Потом придумаю применение.
Эта мысль неприятно кольнула – вот я уже и людей использую. Даже не так – применяю. Врагов, но тем не менее.
А трупы использовать нормально? 
Не знаю.
Вот и я не знаю. 
У нас тут вообще‑то война, если ты не заметил, – сказал я сам себе, встряхиваясь. – Если мы тут сантиментами страдать будем, то такие уроды наискось полосатые и в Россию придут.
Зверь в ответ только рыкнул.
Я повернулся к сержанту. Буду так его называть.
– Сейчас тебе откроют рот. Отвечать на мои вопросы будешь очень тихо и спокойно, иначе смерть покажется тебе самым лёгким выходом. Если всё понял, медленно кивни. Молодец. – Я посмотрел на удерживающего его кадавра: – Если попытается заорать – зажать рот. Теперь ме‑едленно отпустить.
Спросите, зачем мне тишина? Так в той закрытой части, которая представляла для меня наибольший интерес, все ещё сидели некие «очкарики», и мне хотелось бы, чтобы они считали, что здесь всё как обычно, без эксцессов.
Кадавр разжал захват на горле сержанта и убрал руку со рта. И – о чудо! – сержант орать не стал. Только судорожно переводил взгляд с одного своего бывшего солдата на другого. Чего он там увидеть хотел – не понятно. Все в крови. Я так‑то особо места, куда бил, не выбирал. Взгляд у каждого «осмысленный», как у трупа. Но ничего, стоят, даже особо не качаются.
– Смотри на меня. На меня, сказал, смотри! Молодец. Что там? – показал я на следующую дверь.
– Трансформатор и какая‑то электрическая аппаратура. Господин, не убивайте Энрике, он мой племянник! Я всё скажу! Только его не убивайте!
Ну что, достойно уважения. За себя не просит, только за родственника. Думаю, надо уважить просьбу.
– Ответишь на вопросы, и он останется в живых. Ответишь максимально полно и с содействием – то останешься в живых и сам. Ясно?
Ох как головой закивал, щас отвалится от усердия!
– Хорошо. Продолжим. Для начала, Габриель: сколько там очкариков?
Так. Если сержант будет пучить глаза ещё сильнее, они ж выпадут.
– Трое, господин, но отку…
– Здесь вопросы задаю я, – перебил я его скучным тоном. Етисткая сила, как‑то уж совсем по‑киношному получилось. Ладно, тренироваться буду. – Далее. Когда они должны смениться?
– Послезавтра! У них смена раз в три дня. Из Вены приезжают. Но они англы все.
Какой молодец, даже без подсказок!
– Англы? Точно?
– Точно. Я одного из них знавал до войны, пересеклись как‑то в баре, в Неаполе. Он там с бригадой такую же будку монтировал.
– Молодец. Последний вопрос. Дверь заперта?
– Нет, господин, зачем?
– Кто там главный?
– Эдвард, он у окошка спит. Не нужно его пытать, он и так всё скажет, господин, поверьте мне, он… э‑э‑э… трусоват. Там, в Неаполе драка…
Надо же какой добровольный помощник выискался. Я посмотрел на кадавра:
– Ты! Рот заткнуть. Крепко держать.
Я неслышно подошёл к дальней двери и прислушался. Ничего. Судя по звукам, в той комнате тоже все спят. Все трое! Интересно, а зачем тогда дежурная смена электриков? Как они узнают, что что‑то сломалось ночью, если все спят? Тоже нарушаем?
Приоткрыл дверь.
Ясненько. Сомневаюсь, что они тут для развлечения устав караульной службы штудировали. Запах‑то, ядрёна колупайка! Ничего себе, «очкарики»! Техническая элита! Всего трое, и аж восемь бутылок на полу! Обманули тебя, Энрике. Не по бутылке, ой не по бутылке на нос тут… С другой стороны, не мне им морали читать.
Тут тоже было довольно тесно. Бо́льшая часть помещения была занята аппаратурой непонятного назначения, а меньшая, отделённая стенкой из железной сетки, представляла собой жилой отсек размерами чуть больше стандартной каюты дирижабля. Здесь был три спальных места: двухъярусная кровать у глухой стены и узкая койка вроде больничной – у окна, как сержант и говорил. Долго не рассуждая, я двумя ударами пробил виски́похрапывающим электрикам. А потом прыгнул задницей на живот спящему Эдди.
– Просыпайся, соня!
Наверное, это дико бодрит – проснуться с сидящим у тебя на животе незнакомцем и чем‑то очень острым у горла.
– Подъём! – по‑английски поприветствовал я Эдди. – У меня такая куча вопросов, ты себе не представляешь!
ПУТЬ БЬЯККО 
Южная Моравия, где‑то вдоль линии фронта 
14 января 1948 года, ранний вечер 
Хотару 
Два дня назад, сидя на окраине деревеньки со странным названием, она долго думала и пришла для себя к выводу, что раз Аригатаси здесь, и он воюет – значит, надо просто проверить линию фронта и все русские позиции, и тогда она, несомненно, его найдёт! Хотару не смущали расстояния в десятки и даже сотни километров. Да, она знала, что по всей западной и южной границе Германской империи идут бои – слышала разговоры в госпиталях. И что с того? Поставленная задача не казалась ей такой уж огромной – что всё это для существа, срок жизни которого соизмерим с тысячелетием?
Да, точек обследования будет также много, как рисинок в миске, но если брать их по одной и перекладывать в другую, рано или поздно они кончатся, верно? Не так уж и сложно. Тем более теперь, когда её жемчужная сфера сияла полнотой, а утраченный хвост вернулся!
Она летела над дорогой, присматриваясь к всё более осязаемому шлейфу боли. Кажется, совсем недавно тут прошёл санитарный обоз.
Надо его проверить.
Хотару ускорилась.
  
Глава 23
 
ИДЕЯ НЕ ХУЖЕ ДРУГИХ
 
ВОЛШЕБНАЯ ЛИСА 
Южная Моравия, где‑то вдоль линии фронта 
14 января 1948 года, ранний вечер 
Целитель Маковецкий 
Подпоручик медицинской службы Маковецкий, сопровождающий четыре подводы с ранеными, потянулся к кобуре, завидев выступающую из тумана бледно‑молочную фигуру. Охрана ощетинилась винтовками. Но кто‑то из сидячих раненых вдруг воскликнул:
– Лиса! Волшебная лиса пришла! – и волна отчаянной надежды заплескалась вокруг.
Что за досада! Эти наивные сказки, которые взялись непонятно откуда и начали распространяться по фронту.
Невысокая девушка в белоснежном кимоно с нежно‑голубыми цветами проигнорировала ряд охраны, пройдя сквозь – или как‑то оказавшись совсем в другом месте, у самых подвод? – он не понял, сморгнул, подозревая, что это всё от недосыпа, но девушка не исчезла.
Ей навстречу пытались подниматься раненые.
– Не надо! Не надо вставать! – сказала она мелодичным голосом. – Посмотрите. Я покажу вам фотографию. Это оборотень, белый медведь. Что вы о нём слышали? Видели вы его? Что вы знаете? Мне нужна только правда.
– Дочка, – слабым голосом ответил ближайший к ней немолодой казак‑хорунжий с простреленным навылет лёгким, – врать не буду, ничего я про твоего мишку не знаю. Только помолиться о здравии и боевой удаче воина могу…
Девушка склонила голову чуть вбок:
– Это подойдёт. Его зовут Аркадий.
Шёпот многих губ подхватил имя.
Девушка подняла взгляд, словно рассматривая что‑то, поднимающееся над обозом, невидимое глазу простых смертных. А потом кивнула, взяла казака за руку и дохнула ему в лицо.
  
– Чё делать‑то будем, вашбродь? – спросил подпоручика‑целителя унтер, командир взвода охраны. – До гошпиталя‑то, поди, втрое ближе, чем до части.
– Что? – спросил он, словно выныривая из забытья.