КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)

И тут хлопнула дверь – аж с треском! – и на пороге возникла злая, всклокоченная Машенька:
– Да что вы его хороните⁈ Я говорю вам: жив он! Жив Аркашка!!! – она бессильно заревела, размазывая по лицу слёзы.
Этот выкрик только подстегнул Серафиму, плачущую и до того, а теперь залившуюся слезами ещё пуще.
– Перестань, Мария! – Ваня на правах двойняшки загородил сестру от остальной родни, сурово выговаривая: – Всем больно. Но надо признать… документы…
  
– Я не хочу ничего слышать про документы! – ещё сильнее закричала Маша. – Я говорю вам: он жив! Я чувствую!!!
– В сидоре солдатская карточка на подложную фамилию, – с трудом сказал я. – И курсантское удостоверение. И письмо.
– Письмо⁈ – Серафима кинулась к сидору и трясущимися руками принялась вытряхивать на стол его содержимое. Брякнула и покатилась кружка, зазвенела ложка… – Вот же! – она трясущимися руками развернула треугольник: – «Дорогая мама…»
Дальше говорить она не смогла сквозь рыдания, листок взяла Лиза и принялась читать вслух, поминутно утираясь платочком.
Ванька обнимал Машу, которая всё хотела кричать, что «неправда!»
И вдруг из‑за моего плеча, из невидимости, выступила Айко и шагнула к столу со словами:
– Что это?..
Это было так неожиданно, что все утихли и уставились на неё, а она перебирала пачку изображений, и меж бровями у неё залегла морщинка:
– Что это такое?
– Сопровождающий офицер сказал, фотографии эксгумации приложены.
Айко обернулась ко мне, высоко подняв свои тонкие брови:
– Разве они сгорели?
– В похоронном извещении сказано: разбились при воздушной атаке, – непонимающе ответил Хаген.
– Значит, Хотару… – лиса покивала своим мыслям. – А я‑то думаю, что  мне напоминает этот рисунок на полотнищах…
Это замечание словно вырвало меня из ступора. Я подошёл к столу, на котором уже были во множестве разложены странные фотографии светлых тканевых квадратов с кусочками обугленных костей внутри. И ещё там были крестики.
– Хотару пришла раньше людей из Третьего отделения, – сказала Айко, как о деле решённом. – Она сочла захоронение недостойным и каждого воина придала земле согласно нашей традиции. И она запомнила, что святые предметы сжигать нельзя. Молодец!
– А ну‑ка! – баба Дуся требовательно сгребла к себе фотографии. – Давайте, давайте остальные!
Спорить с маман себе дороже, проще было подождать, пока она сама расскажет.
Евдокия Максимовна перебрала фотокарточки по одной, внимательно присматриваясь к чему‑то. После чего прихлопнула пачку рукой:
– Ладанки нет, которую я Аркаше на восемнадцать лет сделала, с травами особыми. На гайтане кручёном, кожаном!
– А я говорила! – закричала Маша. – Нет его там!
– А тебе капель успокаивающих надо, – сурово отбрила её бабушка, – орёшь, как скаженная!
– Ладанку могли и снять, – рассудительно сказал Ваня, – или гайтан порвался.
– Вон их тут сколько! – грозно фыркнула баба Дуся. – Ни у кого не порвался, а у Аркадия, значит, порвался⁈
А я не знал, что говорить и что думать. Тешить себя надеждой? Не ложной ли? В конце концов, пропасть на фронте без вести – дело тоже невесёлое… Но ладанка… И Маша… И Виррих* – он прочил Аркашке жизнь долгую и силу большую…
*волхв‑предсказатель. 
Господи, где правда?
УСЛЫШАННОЕ 
Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице 
День всё тот же. Вечер 
Аркадий 
После Тыманчи особист допрашивал Маруську Зорину. Та толком ничего сказать не могла, поскольку практически ничего не видела – каких‑то «лошадок», разве что, которых боялась до умопомрачения.
Совсем уж к вечеру особист явился ко мне в «гробик». Притащил с собой целителя‑майора, бывшего здесь, похоже, начальником госпиталя. Поговорить хотел. Но тут я ничем ему помочь не мог – слабость до сих пор держала меня неимоверная, несмотря на то, что после майорских подпиток я чувствовал себя гораздо лучше – уже не летел куда‑то во тьме, не качался на зыбких чёрных волнах и не слышал странных звуков. Только нормальные живые разговоры. Сам вот разговаривать пока не мог, как и шевелиться. Но Пал Палыч уверял, что это скоро отступит. Не меня уверял, конечно – особиста:
– Насколько я вижу, Георгий Матвеевич, организм пациента начал активное восстановление после истощения. Я помогаю чем могу. Спасибо, безмагические бури отступили. Единственно, – он слегка замялся, – у некромантов система энергообмена особая, обычных целителей в это не очень‑то посвящают. Может быть, поэтому дело стопорится? Нам бы вызвать специалиста соответствующего профиля?..
– Вы ещё доклад не подавали?
– Покуда не случилось свободной минуты, очень большое поступление раненых. Вот сейчас собирался, после разговора с вами.
Особист нервически притопнул носком сапога. Меленько так, но звериное ухо не обманешь.
– А отложить сие мероприятие нельзя?
– Помилуй Бог, Георгий Матвеевич! А если ему станет хуже? Да мне и клятва не позволит!
Особист вздохнул:
– А того, второго вам тоже не удалось в сознание привести?
– Увы. Об этом мы хотя бы знаем, что он некромант. С тем вообще ничего не понятно. Завтра утром прибудет санитарный поезд, обоих отправляю в тыл, в императрицын госпиталь. Как особо сложных.
– Но некромантскую природу вы подтверждаете?
– У этого пациента – безусловно. Подтверждено, так сказать, натурным экспериментом.
– А то, что он оборотень?
– Тут ничего не могу вам сказать. Надлежащего оборудования у меня нет – собственно, оно госпиталям и не полагается, так что аппаратного подтверждения дать вам не могу. Утверждения со слов шамана Тыманчи.
Особист поцыкал зубом, пробормотал еле слышно:
– Утянут его печёрские, как пить дать…
– Что, простите? – переспросил Пал Палыч.
– Ничего‑ничего. Пойду попробую ещё раз установить связь с ротой Снегирёва. А вы, дорогой доктор, постарайтесь мне этого субчика в чувство привести.
Ишь ты, «субчика»! – сердито заворчал Зверь. А я подумал: ну, установишь ты связь со Снегирёвым. Что он тебе скажет? Что все разведчики оборотнями были? Номер части назовёт. Если запомнил, конечно.
Да и ладно!  – фыркнул Зверь. – По этому поводу чего волноваться! 
И верно. Пожрать бы чего‑нибудь. Но чтобы осуществить эту мечту, желательно бы иметь возможность самому хотя бы сидеть и рот открывать, может какая‑нибудь сердобольная сестра с ложки и покормит. А пока, раз нет возможности набить пузо, будем компенсировать сном…
САНИТАРНЫЙ ПОЕЗД 
Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице – русский санитарный поезд 
11 января 1948 года, утро 
Аркадий 
Утро принесло некоторые изменения. Теперь я мог смотреть. И ещё немножко руками шевелить, еле‑еле. В мой гробик пришла пожилая санитарка, которую в обычной жизни я назвал бы бабушкой, принесла утку, уговаривала не стесняться. Стесняться у меня, честно говоря, даже сил не было. Впрочем для утки у меня тоже почти ничего не было – такое впечатление, что высушило меня, как мумию, вместе со всеми природными жидкостями. Как не помер? Ума не приложу.
Потом, придав моей тушке слегка приподнятое положение, меня кормили‑таки с ложечки питательной пшённой кашкой. И поили тоже с ложечки. Жиденьким сладеньким чайком. Санаторий, ядрёна колупайка!
Ненавижу чувствовать себя беспомощным.
Доктор же сказал – пройдёт. Чего ж не проходит? 
Был бы я доктор, нашёл бы что сказать…
– Ты не расстраивайся, касатик, – утешала меня сестра, тоже уже сильно немолодая женщина, – сейчас в поезд тебя погрузят, там бригада хоро‑ошая. Повезут в императрицын госпиталь… всенепременно вылечат… Ешь‑ешь! Сильные маги Родине знаешь как нужны? М‑м‑м! Тебе надобно не капризничать, сил набираться…
  
Уговаривала она меня, будто я дитё малое. Может, думала, что я из вредности едва жую? А я боролся с жиденькой пшённой кашкой и не мог понять – издевается она, что ли?