КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)

Вряд ли ради новобранца-рядового кто-нибудь будет по телефону в Железногорск звонить. Да и для телеграммы слишком жирно. Скорее всего, отправят запрос обычным способом — вместе с остальными казёнными письмами. Пока через пересылку и сортировку дойдёт до Поселкового Железногорского отдела по воинской повинности, пока там будут выяснять, что за кордон, да есть ли такой Коркин… Надеюсь, мы к тому времени уже до места долетим. Не хотелось бы, чтобы меня с дирижбанделя под белы руки выводили.
  
Впрочем, я ж для удостоверения личности всегда могу настоящую курсантскую книжку предъявить. А глядишь, за всей вербовочной суетой запрос и потеряют! Или вовсе забудут отправить.
Утешив себя этой мыслью, я переключился на свои пожитки. Ремнём сразу подпоясался, как положено. Сухпай, ложки-котелки и мыльно-рыльное аккуратно в мешок уложил. Туда же ушанку — пока своя есть, неизвестно ещё, сколько на погрузке на морозе простоим. Из тех же соображений убрал в сидор и сапоги. Снизу приторочил плащ-палатку, а вокруг закрепил шинельную скатку. Узел с провизией в сидор уже не вошёл. Да и ладно, по дороге подъем — трое суток как минимум лететь будем, а если где с остановками, то и все четверо-пятеро.
— Кто готов — на выход! — возвысил голос унтер, и я в числе собравшихся пошагал в раздевалку.
РАЗГОВОР
Как я и предполагал, команда на выход и команда на погрузку — это две разные команды, и они вовсе не обязаны совпадать по времени. Во дворе, похожем на накопитель, собралось уже изрядно новобранцев, выглядящих покуда довольно эклектично — кто уже в шинелях, кто ещё в полушубках, большинство в лохматых таёжных шапках и унтах, с сидорами за плечами и пёстрыми узлами в руках. Никаких особых построений тут не наблюдалось, единственное — снова торчали таблички разрядов, около которых кучковались аморфные сборища.
Рядом с оборотнями стояли водители тракторов, которых было ещё меньше. Зато там я заметил коренастого парня, которого я видел в коридоре Шестаковского отдела по воинской повинности. И он заметил меня тоже, кивнул. Я подошёл ближе:
— Здоров! Ты как — осмотреться тут успел?
— А чего такое?
— Да не успел я своих предупредить, куда я, чего. Вот и смотрю, где бы тут письмо отправить, или позвонить? С Германии-то не разрешат, поди, телефоном пользоваться. А письмо сто лет идти будет, мать изведётся.
— А! Это вон там! — Валера кивнул на пристроенный сбоку к основному зданию бревенчатый флигель. — Фонарь видишь? Там вход сбоку. Парни с Хребтовой тоже бегали. И телефон, и ящик для писем, всё есть.
— Ого! Спасибо, я помчал!
— Ты не задерживайся долго, обещали погрузку через десять минут.
— Ой, вряд ли. Чего-то мне не верится.
Он пожал плечами, дескать, хозяин — барин:
— Всё-таки поторопись.
— Да ясно море, метнусь кабанчиком.
Я подхватился и лёгким бегом побежал в указанную сторону, благо всё было в одной ограде и никто меня не останавливал.
В узле связи меня встретила задёрганная девушка в синей форме связистов:
— Чего вам молодой человек?
— И вам здравствуйте, красавица. Что ж неласково-то так?
Она смутилась, поправила форменный беретик:
— Извините, просто с этой войной… Нервничаю я. Боюсь.
— Да оно понятно, все на нерве. Мне бы в Иркутск позвонить, а?
— Пожалуйста, — она показала на дверцы в боковой стене, — в первую кабинку заходите. Вам коммутатор вызвать, или номер на память помните?
— Спасибо, помню!
За небольшим стеклянным окошком первой дверцы зажёгся огонёк лампочки. Я кинул мешки-узлы на лавку и метнулся туда. Внутри было пусто, только на полочке стоял пузатый аппарат из чёрного карболитового пластика. Я таких и не видел ещё.
Покрутил легонько потрескивающий диск. Я так решил, что звонить буду сразу отцу. А то маман устроит плач и все эти женские штучки. Пусть уж он сам потом ей расскажет.
Повезло ещё, что он в училище был, а то поймай его, ага.
В трубке слегка шуршало. Голос у отца был ровный и официальный — на службе же!
— Коршунов у аппарата, слушаю вас.
— Папа! Это Аркадий. Скажу сразу — я на фронт еду.
Интонации отца сразу изменились, стали родными и тёплыми. Но вопрос задал исключительно по делу:
— Через Иркутск?
Вот сразу же удивил меня, а! Хоть бы изобразил, что не ожидал. Ну, батяня!
— Нет. Я уже на погрузке. С минуты на минуту дирижабль, и отправляемся. Все только меня и ждут, — немного на нерве пошутил я.
Отец тоже засмеялся, телефонная трубка хрипло захрюкала.
— Всё же, сбёг, значицца?
— Сбёг, батя, — покаялся я.
— Молодец! — неожиданно выдал он. — Давно пора! Но знай, что хошь ты не хошь, а я всё-таки буду посматривать, но!.. Но! Не вмешиваться! — сразу предупредил он мои возражения. — А ты не кочевряжься. Это даже не в моих хотелках. Ты думаешь, за мной или за матерью не следят? Так же как и за Ванькой, да за всеми, кто рядом с Кириллом Ивановичем. Сам-то мог сообразить, за-ради какого рожна вся эта свистопляска затеяна?
Блин горелый, об этом-то я не подумал. Все мы, окружение великого князя, можем быть использованы как элементы давления. А Кирюха, как приезжает из Новосибирска, так каждый раз и плачется, мол, жизни никакой нет. Словно не весёлые студенческие годы, а прям казарма строгого режима. Правда, мы с Гио ему сразу возражаем, что казарма — это у нас в Иркутском училище. А там, в Новосибе-то — цветочки!
— Алё? — спросила трубка. — Аркаш, ты тут?
Я встрепенулся:
— Здесь я, здесь! Пап, как у Хотару состояние?
Отец вздохнул:
— Понервничали мы, конечно, когда узнали. Кнопфель — он же удивительных свойств человек. В Новосибирск о проблеме сообщил, а нам забыл. Айко и Сэнго к ней летали, поделились своими лисьими энергиями. Она хоть пока ещё в беспамятстве, но дело уже на поправку пошло. Никто только в толк не возьмёт…
В окошечко вдруг затарабанила связистка, взволнованно зачастив:
— Сигнал на посадку! Рядовой, вы слышите?
— Иду! — откликнулся я. — Прости, пап, бежать надо! Посадка началась. Ты там маме полегче объясни, а?
— Не учи учёного. Всё — воюй! Отцовское моё тебе благословение.
И трубку положил. Железной силы воли казак.
Я выскочил из кабинки, крикнув девушке:
— Спасибо! — подхватил манатки и выскочил на улицу.
Впрочем, можно было и не бежать. Сигнал сигналом, а толпа только-только начала преобразовываться в некое подобие строя. Я занял место в ряду, размышляя: а хотел бы я служить под началом отца? Пожалуй — нет. Слишком много вокруг него происходит. Всякого. Оно, конечно, и наград можно огрести немало. И без башки остаться на раз-два. Мы уж сами, своими руками-ногами, я всё ж таки Коршунов. А потом хлопнул себя по лбу — я ж теперь Коркин!
Не забывать, ядрёна колупайка!
О! Поговорил с батей, и сразу его любимое присловье вылезло.
Но то, что он предупредил… Не стоит обольщаться, как говорится. Будут меня пасти. И что с этим делать? И вообще, надо ли что-то делать? Эх, хорошо бате было — три месяца себе накинул да не дожидаясь пятнадцати годков на первый контракт свинтил! А сейчас раньше восемнадцати — хрен проскочишь!
Надеюсь, хоть теперь воевать-то мне никто запретить не может. Или как?
Ладно, будем посмотреть.
ДИРИЖБАНДЕЛЬ
— Стрелковое отделение налево кру-у-угом! — рявкнули сбоку. — На посадку шаго-ом марш!
Стоящие справа и слева парни тоже подобрались. Да уж, ребята, общевойсковая служба — это не казачьи контракты, тут всё пожёстче будет. Впрочем, все привыкнут, никуда не денутся.
Выйдя на посадочное поле, я глазам своим не поверил. Нас ждал не абы какой военный транспортник, а сам «Император Константин»! Древний, но по-прежнему надёжный! Да на нём ещё батя мой со товарищи езживал! Мне непонятно было, с чего новобранцам такая честь — «Константин» огромен был, как мало кто — пока я не увидел из-за спин проходящих на погрузку, что аппарели всех грузовых трюмов опущены, и туда загружаются знакомые фигуры шагоходов первого поколения. Причём некоторые загружаются прямо как есть, законсервированные — похоже, сильный маг-телекинетик работает.