Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

— Освободить, — говорит Джеймс.
Удар. Ударная волна. Единственная лампочка над головой взрывается, погружая нас во тьму, которую прорезают только горящие глаза Азраэля и Джеймса и слабое свечение экрана моего ноутбука. Я нащупываю телефон в куртке, включаю фонарик и прислоняю его к стене, освещая Печать узким белым лучом.
Четвёртая вершина. «Забыть».
— Вспомнить, — говорит Джеймс.
  
Удар. Дом кричит, звуком, похожим на то, как если бы каждая доска, каждая балка и каждый гвоздь одновременно взвыли. Где-то наверху разбивается стекло. Лестница за моей спиной смещается и качается, деревянные ступени с металлическим визгом отрываются от опор.
Форма Азраэля теперь почти плотная. С каждой разрушенной вершиной он обретает вещество, плотность, присутствие. Его теневое тело рябит едва сдерживаемой энергией, а угольные глаза пылают, как огонь.
Символы в трёх оставшихся вершинах Печати слабо светятся болезненным желтоватым сиянием.
Третья вершина. «Истощить».
— Напитать, — хрипит Джеймс.
Голос у него теперь грубее, натянутый, слова стоят ему чего-то, чего я не могу увидеть, почувствовать или коснуться. Вероятно, дело в пакте между ним и Азраэлем. Возможно, он тоже крепнет. Его тело вздрагивает с каждым ударом, а теневые повязки пульсируют и извиваются.
Удар. Земля под Печатью приходит в движение, рябит, как вода, утрамбованная поверхность теряет твёрдость, прежде чем снова застыть. Зубило уходит глубже, чем я рассчитывал, и мне приходится выдёргивать его силой.
Вторая вершина. «Ограничить».
— Отпустить.
Удар. Оставшаяся вершина, первая из вырезанных, «умалить», теперь в одиночку несёт всю тяжесть связывания. Она вспыхивает так ярко, что мне приходится прикрыть глаза. Жар вулканический. Холод, следующий за ним, арктический. Руки одновременно немеют и горят, зубило скользкое от пота и конденсата.
Азраэль почти телесен. Теперь я ясно вижу его очертания, высокий, широкий, черты проступают из тени, как скульптура, освобождённая из камня. Не человек. Не совсем. Но достаточно близко, чтобы какая-то первобытная часть моего мозга захотела бежать.
Я перехожу к первой вершине. Последней из семи.
Джеймс становится рядом со мной.
— Усилить.
Я опускаю молоток.
Последняя вершина разлетается.
Ударная волна отрывает меня от пола. Я врезаюсь в дальнюю стену так сильно, что перед глазами вспыхивают звёзды, зубило и молоток с грохотом улетают в темноту. Джеймса отбрасывает вбок, и он ударяется о подпорки лестницы. Дом содрогается.
Затем тишина.
Я заставляю себя сесть, чувствуя вкус крови из рассечённой губы. Нахожу телефон и провожу лучом фонарика по подвалу.
Семь вершин разрушены. Бо̀льшая часть Печати Растворения превратилась в обломки, фрагменты вырезанной земли рассыпаны по полу. Линии гептаграммы разорваны, прерывисты, геометрическая клетка разобрана.
Но центр держится.
«АЗРАЭЛЬ».
Имя светится в утрамбованной земле, пульсирует этим болезненно-жёлтым светом, последний замок клетки, которая держала много, очень много лет.
Джеймс поднимается на ноги и вытирает со рта что-то похожее на чёрную кровь.
— Произнеси его имя, — говорю я ему. — Заверши развязывание.
Джеймс поворачивается лицом к центру разрушенной Печати. Рядом с ним форма Азраэля сворачивается, как грозовая туча, готовая разразиться, эти пылающие глаза прикованы к имени, вырезанному в земле, имени, которым его заточили и которым теперь должны освободить.
Джеймс поднимает взгляд к этим горящим угольным глазам и с чем-то почти похожим на благоговение говорит:
— Небесный.
Слово наполняет подвал. Наполняет дом. Наполняет пространства между стенами и трещины в фундаменте.
А потом…
Ничего.
Свечение в центре не меркнет. Не вспыхивает. Вообще не меняется.
Форма Азраэля висит неподвижно, застывшая.
Голос Джеймса отзывается эхом один раз и умирает.
Имя «АЗРАЭЛЬ» ровно пульсирует в земле, неизменное, неподвижное, не тронутое противословом, которое должно было его расколоть.
Ничего не происходит.
Я смотрю на Печать.
— Не сработало.
— Не-а, — говорит Джеймс. — Блядь.
Тишина сжимается вокруг.
У Серы заканчивается время.
  
ГЛАВА 6
 
СЕРА
Время, странная штука, когда тебе не с чем его сверять.
Ни окон. Ни часов. Ни телефона. Красный аварийный свет не становится ярче, не тускнеет и не проходит через хоть сколько-нибудь милосердный цикл дня и ночи. Только это постоянное багровое сияние, превращающее мир в фотолабораторию, где проявляется лишь моё собственное медленное разрушение.
Во рту песок. Губы потрескались в уголках, и когда я облизываю их, чувствую вкус меди, что на данный момент ближе всего к увлажнению из всего, что у меня было с тех пор, как игла вошла мне в шею. Желудок перестал урчать несколько часов назад и перешёл к более глубокой, тихой жалобе. Такой, которая не заявляет о себе драматично, а просто медленно, методично начинает пожирать саму себя.
Алый Палач никуда не спешит. Возможно, именно это в нём страшнее всего. Не скальпели, не камера, теперь установленная на штативе и направленная на меня, не запись с Джеймсом, крутящаяся по кругу на экране ноутбука. А терпение. Абсолютная, безмятежная уверенность, что время на его стороне. Что он может просто ждать, пока моё тело само сделает за него бо̀льшую часть работы, пока обезвоживание, голод и медленная вытяжка Печатью моей энергии не сдерут меня до чего-то управляемого.
До чего-то, что не сможет дать отпор.
Печать голодна. Только так я могу это описать. Чем дольше я здесь, тем сильнее это ощущается как низкая, постоянная тяга в центре груди, будто что-то вцепилось туда пальцами и ровно, настойчиво тянет.
Тени под моей кожей не отвечают так, как должны. Когда я тянусь к ним, они приходят, но вяло, словно пробираются сквозь холодный мёд.
Они на привязи так же, как и я.
С каждым часом, проведённым внутри неё, Печать тянет чуть сильнее, высасывает чуть глубже, приглушает холодный огонь в моих венах ещё на один градус.
Он ждёт, когда огонь погаснет совсем.
Тогда он начнёт по-настоящему.
Пока я то проваливаюсь, то выныриваю, Алый Палач приходит и уходит. Иногда я слышу его раньше, чем вижу: шаги эхом разносятся по огромному бетонному полу ангара откуда-то с той стороны, которую я не могу точно определить. Иногда он просто появляется у края границы Печати, уже сидит, уже наблюдает, словно телепортировался сюда из той ничем не примечательной жизни, которой живёт между сеансами.
С тех пор как я впервые очнулась, он приходил сюда четыре раза. Или пять. Я сбилась со счёта.
Скальпели и другие инструменты лежат там, за пределами Печати, и напоминают мне, на что он способен, что он планирует, что будет дальше, когда он решит, что мои запасы достаточно истощены.
А ноутбук продолжает воспроизводить запись.
Каждый раз, когда Алый Палач входит, он запускает видео сначала. Крики Джеймса заполняют ангар. Жестяные динамики сплющивают звук во что-то почти абстрактное, и он уже почти не кажется человеческим.
Джеймс это пережил. Он должен был это пережить. Я не приму никакой другой версии событий.
Он жив. Он жив. Он жив.
Я вдавливаю эти слова в кости, позволяю им стать опорой.
Некоторое время спустя Алый Палач сидит на своём складном металлическом стуле сразу за границей Печати, скрестив ноги и сложив руки, а на его непримечательном лице застыло выражение мягкого, учёного внимания. Когда он здесь, я заставляю себя смотреть каждую секунду каждого повтора на ноутбуке, потому что альтернатива, отвести взгляд, а я отказываюсь доставить Алому Палачу удовольствие и позволить ему увидеть, как я вздрагиваю от правды о том, что он сделал.
  
Он каталогизирует мои реакции, измеряет моё сопротивление.
— Кожа, первая ложь, — говорит он.
Голос у него разговорный. Таким тоном говорят о погоде, комментируют недавно увиденный фильм, ведут светскую беседу на вечеринке, на которую не особенно хотели идти.