Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Звук жестяной из динамиков ноутбука, но безошибочный, такой крик приходит из места за пределами языка, за пределами мысли, за пределами всего, кроме чистого, первобытного сообщения боли.
Я не отвожу взгляд. Я должна Джеймсу хотя бы это. Он это выдержал. Самое малое, что я могу, — засвидетельствовать.
И я отказываюсь показывать этому ублюдку хоть какую-то слабость.
На экране в кадр входят руки Алого Палача в перчатках. В одной — зажим. Другой он держит левую руку Джеймса, прижимая её к подлокотнику.
  
Зажим смыкается на указательном пальце Джеймса.
И резко выгибает его назад. Палец ломается, звук чёткий и сухой даже через динамики.
Желудок дёргается. Желчь поднимается к горлу, горячая и кислая, и я сглатываю её одной силой воли, от которой сводит челюсть.
Запись продолжается. Крики Джеймса меняют высоту и оттенок по мере того, как боль наслаивается: от резких, потрясённых воплей к более низкому, гортанному вою и в конце концов к протяжному скулежу, который уже едва можно назвать человеческим. Пока он пытает Джеймса, Алый Палач говорит с ним всё тем же спокойным, размеренным голосом, задаёт вопросы, которые я не могу толком разобрать за криками.
Потом крючковатым инструментом он сдирает ещё кожу, пока тело Джеймса не бьётся в судорогах в ремнях, а сухожилия на шее не выступают. Алый Палач ведёт инструментом по линиям на груди Джеймса, счищая полосы плоти так, как чистят апельсин.
Алый Палач работает медленно, методично, делая паузы между надрезами, чтобы камера успела зафиксировать результат.
Джеймс отсутствовал несколько дней, но запись длится не так долго. Он смонтировал её до сорока трёх минут.
Он заставляет меня смотреть все сорок три минуты.
Когда всё заканчивается, экран гаснет, а моё лицо мокрое. Слёзы кажутся чужими на щеках, словно принадлежат кому-то другому, потому что я уже не так часто плачу. А вот девушка, которой я была раньше, плакала.
Я больше не та девушка.
Но я ещё не настолько далеко зашла, чтобы смотреть, как Джеймса разбирают на части, и ничего не чувствовать.
— Увлекательный экземпляр, — говорит Алый Палач, закрывая ноутбук с тихим щелчком. — Столько насилия. Столько ярости. То, как он сражался. Он, правда, выдающийся, — он умолкает, снова склоняя голову. — А под этим? Напуганный мальчик, избитый отцом. Животное, или зверь, как он сам его называет, всегда было там, с тех пор как он был маленьким мальчиком. Способность к крайнему насилию, вспыльчивая ярость, потребность защищать любой ценой. Он говорил, что это заперто внутри него, но я помог ему увидеть, что это не так. Зверь живёт снаружи. Зверь и есть он.
— Ты пытал его, — мой голос выходит ровным и спокойным.
Слёзы прекратились.
— Я раскрыл его. Есть разница, — он сцепляет руки. — Пытка второстепенна. Метод, не цель. Боль, это просто самый эффективный инструмент, чтобы сдирать притворство. Словами можно лгать. Молчанием можно лгать. Можно лгать даже телом, лицом, слезами. Но нельзя лгать, когда боль достаточно велика. Когда тело берёт верх, а разум ослабляет хватку на представлении. Именно тогда появляется правда.
Он встаёт. Металлический стул скребёт по бетону, звук разрезает тишину.
— Ты окружаешь себя сломанными созданиями, Пенелопа.
Снова моё настоящее имя. Каждый раз, когда он произносит его, кровь шипит. Это напоминание, что он меня знает. Что он уже снял первый слой, даже не коснувшись меня.
— Сломанными созданиями вроде убийцы, который слишком много улыбается, потому что ещё ребёнком усвоил: улыбка может отсрочить очередные побои. Детектива, который презирает сам институт, которому служит, который гнёт закон, поклявшись его защищать, потому что женщина с тенями в глазах попросила его об этом. Существа в твоём подвале, настолько отчаянно боящегося забвения, что оно привязало себя к первой достаточно тёмной душе, способной его увидеть.
Он берёт самый маленький скальпель и свободно держит его.
— Но новая жизнь, построенная на сломанных частях, всё равно сломана. Новая жизнь, построенная на травме, не меняет повреждённую женщину, которая играет в притворство.
Пауза.
— Ты сменила имя, — продолжает он, подходя ближе. — Сменила город. Изменила тело тенями, кровью и яростью. Привязала себя к нечеловеческому. Слой за слоем за слоем маскировки, Пенелопа, каждый сложнее предыдущего. Каждый создан, чтобы спрятать всё ту же перепуганную девочку в переулке Канзас-Сити, пока мужчина со значком шерифа забирал у неё всё.
Сердце бьётся о рёбра с яростью, настолько раскалённой, что она снова становится холодной, кристаллизуется в венах во что-то острое и смертельное.
Я ненавижу, что он знает форму раны, которая меня создала. Осквернение, которое уничтожило Пенелопу Сескени и породило Серу Вэйл из обломков.
Он знает мою жизнь так, будто я — тематическое исследование, которое он изучал в Университете Интернета.
Скальпель ловит красный свет аварийной двери, когда он поднимает его. Лезвие невероятно тонкое, невероятно острое, и в багровом свечении выглядит как осколок застывшей крови.
— Я сниму все эти слои, — голос опускается почти до нежности. — Каждую маску. Каждую ложь. Каждую историю, которую ты рассказывала себе о том, кто ты и чего заслуживаешь. Потому что без еды и воды ты недолго сможешь сопротивляться мне. А к тому моменту ты и сама захочешь увидеть эти слои.
Он носком касается края Печати, зная, что пока не может её пересечь, не сейчас, пока я стою прямо и думаю о нём такие жестокие вещи.
— А когда ничего не останется? Когда спадёт последняя маска? Мы наконец встретим настоящую тебя. Наконец увидим правду под всей этой прекрасной, отчаянной яростью.
Я смотрю в эти карие глаза, обычные, забываемые, пустые глаза, и позволяю ему увидеть ровно то, что находится под первым слоем.
Не страх. Не девочку из Канзас-Сити. Даже не холодную, расчётливую женщину из теней, которую он считает моей последней маскировкой.
Под ним кое-что хуже.
Под ним терпение.
Алый Палач смотрит мне в лицо с завороженным вниманием, ищет трещину, надлом, подсказку, когда маска падёт.
Он её не найдёт.
Потому что он не понимает одного: никакой маски нет.
Моя ярость и есть правда. Тени, кровь и моя сломанная свита монстров, которые любят меня, это не маскировка. Это не представление.
Это то, что вырастает на месте, где раньше жила невинность.
Алый Палач хочет найти настоящее?
Он смотрит прямо на него.
И оно сожрёт его с потрохами.
  
ГЛАВА 5
 
ЭДДИ
Семь вершин. Семь слов. А в центре, имя, которое может положить конец страданиям Серы: АЗРАЭЛЬ.
Я смотрю на Печать Растворения уже несколько часов с тех пор, как доктор Рэйес перезвонила на рассвете с предварительными заметками. С тех пор, как я съездил в хозяйственный магазин за слесарным зубилом и увесистым молотком. С тех пор, как вернулся в дом Серы и сел на ступеньках в подвал, пытаясь убедить себя, что то, что я собираюсь сделать, не самое безрассудное решение в моей жизни.
Это оно.
И я всё равно его приму.
Я освобождаю демона или Дьявола, чтобы спасти свою девочку. Нашу девочку.
Джеймс сидит у дальней стены подвала, спиной прислонившись к каменному фундаменту. Он выглядит как человек, который выполз из собственного вскрытия, что, учитывая теневые повязки, покрывающие бо̀льшую часть его торса, лица и рук, недалеко от правды. Тёмная материя, которую Азраэль вплёл в его раны, слабо пульсирует с каждым вдохом, вторая кожа, которая удерживает его в живых на одном сверхъестественном упрямстве.
  
С тех пор как он вернулся с грани смерти, он почти ничего не сказал. Просто сидит там, медленно и методично сгибает обёрнутые тенью пальцы, проверяет их пределы, готовит к делу.
Он ждёт. Мы все ждём.
Мой ноутбук звенит. На экране появляется лицо доктора Рэйес, ей за пятьдесят, под глазами тёмные круги, волосы наскоро стянуты в пучок, очки для чтения сидят на переносице. За её спиной я вижу захламлённый хаос домашнего кабинета: книжные полки прогибаются под тяжестью текстов, распечатки приколоты к пробковой доске, три чашки кофе стоят рядом со стопкой нарисованных от руки схем.