Её монстры. Её корона. Пенталогия (ЛП)

Машина Риверы стоит на подъездной дорожке.
Адреналин взлетает. Я паркуюсь за ней, глушу фары и достаю оружие.
Подхожу к водительской стороне и заглядываю в окно.
Ривера обмякла на подголовнике, подбородок задран, рот расслаблен. Дорожка белой пены высохла на подбородке и шее, коркой въелась в воротник куртки. Глаза открыты и пусты той особенной пустотой, которая говорит мне всё, что нужно знать, ещё до проверки пульса.
  
Но я всё равно проверяю.
Она мертва.
В подстаканнике стоит банка «Monster». Я надеваю перчатку из скомканной пары, которую держу в кармане куртки, тянусь мимо неё и осторожно подношу банку к носу.
Под химической сладостью энергетика есть что-то ещё, почти как миндаль, но не совсем.
Отравлена. Вероятно, подсыпали в банку до того, как она её открыла, или ввели через дно шприцем с достаточно тонкой иглой, чтобы не оставить видимого прокола. Для этого, скорее всего, требовались доступ и планирование, быстрый заход в «Gas N' Go» и ловкость рук.
Я могу думать только об одном человеке, настолько подготовленном, настолько терпеливом, настолько одержимом, чтобы пойти на такое.
Алый Палач.
Ставлю банку на место. Потом вижу фигуру на газоне.
На одну ужасную секунду мне кажется, что это Сера. Размер не тот, но панике плевать на пропорции. Мозгу требуется несколько секунд, чтобы обработать, что именно я вижу.
Джеймс.
Он лежит лицом вниз в траве, одна рука вытянута к крыльцу, словно он пытался доползти домой и не смог. Трава вокруг него тёмная, и в тусклом свете осенней луны мне требуется мгновение, чтобы понять: эта темнота, не тень.
Это кровь. Много крови.
— Блядь, — я бросаюсь к нему.
Из него вырывается низкий, влажный стон, который едва можно назвать звуком. Воздух, вытолкнутый через повреждённые лёгкие. Боль, ставшая слышимой.
Он жив.
Я падаю на колени рядом и как можно осторожнее переворачиваю его на спину, что, судя по его виду, всё равно недостаточно осторожно. Он стонет, звук похож на скрежет камня, и его единственный работающий глаз закатывается ко мне, не фокусируясь. Второй глаз заплыл, глазница, скорее всего, сломана.
— Джеймс. Это Эдди. Ты меня слышишь?
Никакого ответа. Только ужасный, хрипящий вдох.
Я оцениваю повреждения с отстранённостью, которую отточил за годы на местах преступлений. И всё равно внутренне морщусь.
На лице видны чудовищные последствия жестокого насилия. Сломанный нос. Рассечения на лбу и щеках, некоторые настолько глубокие, что видно белый блеск кости. Губы разбиты в трёх местах, кровь и слюна смешиваются в розовую пену, которая пузырится с каждым выдохом.
Его рубашка, вернее то, что от неё осталось, висит лохмотьями. Под ней грудь и живот покрыты порезами. Некоторые неглубокие, поверхностные раны, которые свободно кровили, но не повредили мышцы и уже покрылись коркой. Другие глубже, края ран раздвинуты, открывая слои тканей под ними. Эти раны всё ещё сочатся кровью.
Это фирменная работа Алого Палача. Снимать слои. Раскрывать правду через страдание.
Ногти удалены, пальцы распухшие, фиолетовые, согнуты под такими углами, что мои собственные руки ноют от сочувствия. Как минимум три сломаны в нескольких местах.
Чем дольше я его осматриваю, тем яснее события складываются у меня в голове. Алый Палач сначала обезвредил Риверу, затем использовал Джеймса как приманку, чтобы выманить Серу из дома.
И это сработало.
Потому что она никогда, никогда не оставила бы Джеймса вот так на своём газоне.
Она исчезла.
Исчезла.
Джеймс тяжелее меня килограммов на двадцать семь. Всё это мышцы, даже сейчас, даже сломанный, истекающий кровью и едва в сознании. Тащить его куда-либо будет кошмаром.
Но я не могу оставить его здесь.
Из дома доносится рёв.
Этот звук не человеческий и даже не звериный. Так шумит здание, когда рушится, если бы здание было живым, яростным и кричало голосом, от которого вибрируют зубы и зрение мутнеет по краям. Оставшиеся целыми окна дребезжат в рамах. Доски крыльца стонут.
Существо, известное как Азраэль.
Он знает, что она исчезла. Конечно, знает, и её отсутствие вырывается из него криком.
Я смотрю на открытую входную дверь. Тени извиваются сразу за порогом, бурлят, как грозовые тучи, сжатые в коридоре. Холод, льющийся из дома, теперь настолько сильный, что моё дыхание туманится густыми белыми клубами.
— Входи, — рычит Азраэль, и мне больше ничего не нужно.
Я подсовываю руки Джеймсу под мышки и тяну.
— Ладно, здоровяк. Нам нужно затащить тебя внутрь, к Азраэлю.
Джеймс кричит. Звук влажный и сломанный, и я почти отпускаю его. Но не отпускаю. Конечно, не отпускаю.
— Знаю, больно. Но мне нужно, чтобы ты помог, если можешь. Толкайся ногами. Думай лёгкие мысли. Что угодно.
То ли он меня слышит, то ли это чистый инстинкт выживания, но одна его нога двигается. Слабый толчок в траву, почти без силы, но он смещает его вес ровно настолько, чтобы помочь. Я тащу его назад, к крыльцу, оставляя на газоне тёмный кровавый след, как от слизня.
Три метра ощущаются как километр.
Спина кричит. Руки горят. Мёртвый вес Джеймса грозит утянуть меня вниз с каждым шагом. Трава скользкая от дождя и крови, и дважды я теряю равновесие, падаю на одно колено, прежде чем снова заставить себя подняться.
Ступеньки крыльца, худшая часть. Их всего три, три деревянные ступеньки, которые с таким же успехом могли бы быть Эверестом. Я упираюсь спиной в перила, подхватываю Джеймса под руки и поднимаю ногами. Он с глухим ударом скользит на первую ступеньку, и от этого стонет. Вторая ступенька. Его ботинки цепляются за неровную дорожку, и мне приходится выбить их свободными. Третья ступенька.
Мы добираемся до крыльца.
Холод ударяет в меня стеной. Кожу покалывает, каждый волос встаёт дыбом. Тени внутри дверного проёма бурлят быстрее, тянутся к нам, отростки темноты вытягиваются до самого края порога, но не дальше.
Ждут.
Наконец, наконец-то, блядь, я затаскиваю Джеймса внутрь.
Реакция мгновенная.
Тени Азраэля набрасываются на тело Джеймса, как живое существо, как тысяча тёмных рук, одновременно тянущихся к нему, чтобы ощупать его раны.
Температура вокруг Джеймса падает ещё сильнее. Иней появляется на его окровавленной коже, на изодранной одежде, на крови, собирающейся под ним.
Дыхание Джеймса чуть выравнивается, всё ещё неглубокое, всё ещё неправильное, но ровнее.
Я опускаюсь на пятки, тяжело дыша, рубашка пропитана кровью Джеймса. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки и заставляю дрожь прекратиться.
Азраэль материализуется в смутное подобие человеческой фигуры у головы Джеймса, больше туман, чем тень, его форма мерцает по краям. Глаза горят, но тусклее.
Эти угольные глаза впиваются в меня с такой напряжённостью, что у меня по коже ползут мурашки.
— Ты можешь её найти? — мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. — Если бы мог покинуть этот дом. Если бы Печать была разрушена. Ты смог бы найти Серу?
Звук, который из него вырывается — это вой, сырой, первобытный и полный таких страданий, что стены содрогаются, а с потолка сыплется штукатурная пыль. Туманные тени бьются в судорогах, ударяются о стены, пол, порог, существо в клетке, бросающееся на прутья всем, что у него осталось.
Да, — перевожу я за него.
Может, именно это он и сказал на том языке, который существует между демоном и мужчиной, достаточно глупым, чтобы стоять у него в гостиной и задавать вопросы.
Но да, если бы он мог уйти, он разобрал бы этот город по кирпичику, пока не нашёл бы её.
— Ладно, — я встаю, вытираю кровь с рук о джинсы и достаю телефон, чтобы позвонить доктору Камиле Рэйес, эксперту по символике в Уичитском государственном университете.
  
Женщине, которая перевела надписи на Печати, объяснила семь вершин звёздного узора, слова связывания и истинное имя, вырезанное в центре.
Если кто и знает, как разрушить Печать Растворения, то это она.